“Это потрясающе, Нина! Сестра Полин добрая. Я уверена, тебе понравится, а девочки будут рады видеть тебя у себя! Я в восторге от тебя! Ты будешь работающей женщиной, приносящей деньги! Как это замечательно?”

Я слышал об этих школах. Большинство учениц - армянки-христианки, но есть и несколько девочек-мусульманок из высшего среднего класса. В школах основное внимание уделяется естественным наукам и грамотности, преподаванию французского и персидского языков, но они не уделяют много времени религиозному образованию. Лазаристы добились успеха и в других городах Персии, таких как Исфахан и Урмия, где проживает больше армян и ассирийцев. Сейчас они расширяются в Тегеране, и их число растет. После того, как Фахр-эх-Афаг привел Захру погостить у нас, я расспросил Ирину подробнее о медресе Душизеган, и она рассказала мне, что его основала персиянка примерно в 1906 году. Она начала школу всего с несколькими ученицами и выросла оттуда, но когда распространился слух, что девочки получают образование в Тегеране, религиозные лидеры выступили против основательницы и заявили, что она антиисламистка и сбивает своих учениц с пути истинного, превращая их в проституток. На нее напали, и ее дом сгорел дотла, но она сбежала. Несколько лет спустя она вновь открыла школу и привлекла около шестидесяти учеников, в том числе Фахр-эх Афаг.

Сегодня, как и каждый вечер, после ужина мы идем в гостиную. Моя очередь играть на пианино. Я сажусь на скамейку, открываю подставку для инструмента, кладу ноты на стойку и играю Лунную сонату Бетховена. В детстве мне не нравилась эта пьеса, потому что она мрачная и печальная, но с тех пор она мне очень понравилась. Это каким-то образом дает мне разрешение горевать не в одиночестве, а в присутствии других, не притворяясь стойким. Это разрушает все притворство и обнажает тот факт, что я не целостен и никогда не буду таким. Это направляет мою печаль, позволяя ей течь, как поток изо льда в холодном лунном свете, с острыми, как бритва, краями. Мне не нужно смотреть на ноты. Я закрываю глаза, и мои пальцы без усилий находят нужные клавиши. Образы вырастают и оживают. Я иду вдоль ручья в лесу, призрачный свет луны пробивается между костлявыми тенями деревьев. Через некоторое время я вижу маму, папу, Питера, Алика и Антона, стоящих на свежевыпавшем, искрящемся снегу. Березкин стоит перед ними со своим ружьем, готовый стрелять. Музыка увлекает меня и останавливает от паники. Она позволяет только жгучей печали подняться в моей душе, свободной от гнева. Я не пытаюсь позвонить своим любимым, зная, что они не могут видеть или слышать меня. Они вот-вот умрут, а я призрак. Момент их смерти стал местом, которого я избегал и пытался сбежать, но мне нужно быть там. С широко открытыми глазами моей души я должен быть свидетелем. Я должен набраться смелости не убегать, а прикоснуться к их окровавленным телам, когда Березкин убивает их. Только тогда я смогу позволить себе жить и дышать.

Когда я заканчиваю и открываю глаза, я чувствую безмятежность. Груз горя все еще со мной, но я верю, что смогу уравновесить его. Может быть, когда-нибудь в будущем я даже испытаю краткие искры счастья. Мои глаза встречаются с глазами Анны; она сидит напряженная и неподвижная. Я подхожу к ней и беру ее холодные руки, лежащие у нее на коленях, в свои.

“Мы можем сделать это вместе. Мы можем выжить с грейс”, - говорю я.

Воздух наполняет хор тихих всхлипываний. Я оглядываюсь. Ирина встает, вытирает глаза носовым платком и говорит: “Я вернусь через минуту”. Вскоре она возвращается с двумя металлическими подносами и множеством свечей, одна из которых уже зажжена. Она ставит подносы на стол и ставит рядом с ними незажженные свечи. Затем она наклоняет зажженную свечу, позволяет небольшому количеству воска капнуть на поднос и опускает свечу в небольшую лужицу воска, пока он не затвердеет.

“Зина, сыграй сонату еще раз. Все остальные, подходите к столу, один за другим, прочтите короткую молитву и зажгите по одной свече за каждого любимого человека, которого вы потеряли”.

Чувствуя, что все взгляды устремлены на меня, я возвращаюсь к пианино и начинаю, на этот раз держа глаза открытыми. Минуту или две никто не двигается, но затем Анна встает, подходит к столу и выбирает семь свечей. Зажигая каждую, она произносит имя. Последнее - “Ека”.

Ирина зажигает восемь, Клара четыре, Нина три, Вероника две, Люба пять и Аня одну. Тридцать свечей мерцают и сияют.

Зара подходит к столу, закрывает глаза, губы ее шевелятся. Она не зажигает свечу и поворачивается к нам лицом. Я прекращаю играть.

“ Ты не хочешь зажечь свечи, Зара? Спрашиваю я.

“Вы все так много потеряли”, - говорит она. “Мои родители живы. Мой настоящий отец мертв, но я никогда его не знала. Человек, которого я называю своим отцом, - отчим…Он... он... он заставил меня.…Он совершил ужасную, болезненную вещь. Он отец моего ребенка.

Мы все подходим к ней и обнимаем ее, один за другим.

“Ее отчим насилует ее, и люди хотят побить ее камнями и убить нас. Это безумие! Я не могу понять причину этого! Почему?” - спрашивает Аня.