Даже не жду, отпустит ли, просто разворачиваюсь и ухожу. Чувствую спиной сострадательные взгляды. А ещё, кажется, слышу первые облегченные выдохи.

Ещё вчера я была для всех примером девичьей чести, достоинства и выдержки. Сегодня – ненужная. Брошенная. Вроде бы ни в чем не виноватая, а вроде бы сама виноватая в собственной невостребованности гарымыш гыз (прим. автора – старая дева).

Глава 8.2

Плетусь домой, делая ненужные зигзаги по пустым улицам. Всё село готовится к завтрашней свадьбе.

Она будет греметь три дня, а потом... Потом пустота.

Я мечтаю об одном: чтобы дома никого не оказалось. Взбежать по лестнице, закрыться в своей спальне и лечь спать.

Но, вынырнув из-за угла, замираю, потому что возле нашего забора замечаю черную длинную машину.

Сердце щемит и взводится.

Я вспоминаю, что весь ужас и начался тоже с первого взгляда на эту машину. Если бы я знала, какой именно приезд Аслана подгоняю, уж точно не торопила бы его. И в отаг тоже не шла бы. Не знакомилась с Раилем Самедли.

Не знаю, зачем он ездит по поселку на своей машине, пачкает её, колеса загоняет в наши ямы, но пускай.

Сегодня днем я тоже его встречала. Рядом с машиной кружили наши ребята. Спрашивали у него что-то без остановки, наперебой. Просили завести, проехаться, посигналить...

Во мне проснулось мерзкое желание подойти и всех разогнать. Мне так плохо, что даже чужая радость сейчас злит, но я смогла сдержаться.

А Раиль Самедли...

Он столичный. Умный. Образованный. Ему виднее, чем мне.

Но видеть его я не хочу.

Прячась за виноградом у чужого забора, слежу, как открывается входная дверь нашего дома и отец выходит провожать гостей. Среди них не только Раиль, но и ещё шесть уважаемых в нашем поселке мужчин.

От мысли, что они могли обсуждать нас с Асланом, становится дурно. Я ужасно этого не хочу. Тем более при нем.

Раиль Самедли продолжает выглядеть для меня не нашим. Другим. Чужим. Враждебным.

Но не только он предпочитает столицу нашим порядкам. Аслан, получается, такой же.

Ата (прим. автора – папа) с мужчинами останавливаются в калитке.

Я хочу дождаться, когда гости уедут, но сохранивший соколиное зрение к своим шестидесяти пяти годам отец видит меня в тени и зовет:

– Рамина-ханым, ты уже домой?

Опускаю голову и плетусь навстречу, промямлив:

– Да. Голова болит. Раньше ушла.

Всю дорогу до калитки чувствую на себе взгляды гостей, но лоб жжет именно внимание голубых глаз.

В голове в упругую пену взбиваются несочетаемые мысли. Не знаю, почему, но хотела бы, чтобы он уехал раньше. Не знал всего этого. Не слышал. Не смотрел на меня. Не думал обо мне ничего.

Хотя он, возможно, и не думает. Ну дура и дура. Мало ли таких?

Тьма.

В лицо Раилю Самедли смотреть я даже не пытаюсь. Боюсь, именно ирония в этих глазах меня и добьет.

Точно так же пробормотав:

– Салам, ата. Салам, эмиляр (прим. автора – дяди). Салам, Раиль-бей, – хочу проскользнуть мимо, но папа перехватывает меня рукой за плечо и вжимается губами в висок. Просит:

– Подожди меня в комнате, гызым. Хорошо?

Мне чуть ли не впервые в жизни приходится тушить жестокий протест против слов отца. Я. Не хочу. Говорить!!!

Я. Не хочу. Говорить!!!

Вы меня слышите все?!

Но никто не слышит, потому что вслух я не осмелюсь... Так.

– Конечно, ата.

И молча плетусь домой, не оглядываясь.

Уже из комнаты, через кружевную тюль, недолго наблюдаю, как отец с Раиль-беем говорят о чем-то. Улыбаются друг другу.

Живут.

Они всё еще живут, а я разучилась.

Дожидаюсь разговора, смиренно сидя на диване.

Шаги по ступенькам звучат громко и грузно. Отец будто сам идет медленнее, чем может. Закрыв входную дверь необычно тихого этим вечером дома, так же медленно идет и по коридору.

Остановившись в дверном проеме, смотрит на меня задумчиво, сложив на груди руки. Мне повезло, что в случившемся никто из родных меня не винит, но сама всё равно задаюсь миллионом вопросов.

Повернув голову, первой спрашиваю:

– Зачем приходили мужчины? Зачем приезжал Раиль Самедли?

– Много важных тем, гызым. Мужских. Тебе не надо этим голову забивать.

Киваю. Понятно. Да и мне, если честно, плевать.

Я хочу, чтобы отец отложил разговор. Передумал меня мучить. Отпустил. Но не прошу об этом, а только сильнее сжимаю пальцами колени.

Когда устало и задумчиво окликает:

– Рамина-балам (прим. автора – ласковое обращение к ребенку), – тут же поворачиваю голову, хотя я совсем не готова ни в глаза смотреть, ни слушать.

Так невовремя в голове слышатся слова Аслана: “тебе навязывают”...

Но я уже не впервые шиплю тоже в голове: "Иди ты к черту! Ты ничего про меня не знаешь! Ты даже не пытался меня узнать!".

– Да, папа...