Вот тут-то Раиль-бей широко улыбается, показывая мне ровные белые зубы.

Ему идет улыбка. Ему и кудряшки идут. И одежда. И машина. Но я об этом, конечно, никогда не скажу.

– Поверь, секс в браке намного хуже, чем вне. Скучный. Вялый. Как хинкал без соли. Бывало у тебя? – Бывало что? Хинкал без соли или... Секс? И пока я теряю дар речи, он склоняет ухо к плечу, быстро перескакивая с темы на тему. – Ну а ты, я смотрю, все сплетни обо мне собрала…

Фыркаю, и снова пытаюсь забрать бутылку, но Раиль-бей уже не позволяет. Уводит за спину и запрещает строгим взглядом.

Только подтвержает этим, что сам такой же, как все мужчины, просто притворяется более гибким. Современным.

Я на его счет не обманываюсь. В доброту его не верю.

Отлично помню, что однажды он поступил так же, как мой Аслан. И плевать ему было, как больно он делает женщине, которой обещал быть рядом до смерти.

– Сплетни тянутся за вами по дорогам. Что там собирать?

– Но и ты уши не закрываешь…

– Вы тоже не закрываете.

– Ты.

– Вы. – Нарушаю нашу «договоренность», как только мне перестает нравится его поведение. Хотя тут я тоже вру. Нравится мне оно. От него пахнет таким безразличием ко всему…

Я так хочу им заразиться! Чтобы голова не пухла от ответственности за неоправданные надежды – свои и чужие.

– Зачем пошли к моему отцу? Там же только мне кости и мыли… И в отаге мыли… Тоже ведь слушали?

– Слушал, Рамина. Но кости тебе не мыли, жалели больше…

Я не хотела это знать. Слезы снова накатывают волной и приходится отвернуться, чтобы их продышать.

Сколько у нас ещё времени? Когда ко мне подойдет мамочка, чтобы дать понять, что сидеть на заборе с неженатым мужчиной неприлично?

А почему я сама до сих пор с ним сижу?

– Здесь все преимущественно хотят тебе добра. И даже логика есть в том, чтобы поскорее отдать тебя замуж.

– И вы с ней согласны?

По глазам, вернувшись к ним, читаю: ему меня тоже чуть жалко, но плевать. Другой вопрос, зачем я вообще его спрашиваю.

– Я не за и не против, потому что тебя не знаю. – В паузе читается «и знать не хочу». – Но женщины часто сами виноваты в своих бедах.

– Я виновата в том, что Аслан не сдержал свое слово?

– Вы виноваты в том, что верите в лютую чушь, потому что правды боитесь. Ты же сама себя убедила, что шесть лет можно не жениться, потому что будет более удачный момент. Ты должна была понимать, что если мужчина хочет женщину – он не откладывает. А вот когда не хочет, в дело идут отговорки.

– Что я должна была делать?

– Думать, Рамина. Если ты спросишь, чего я тебе желаю, то я желаю тебе думать. В первую очередь, о себе. Даже если безопасней просто плыть.

– И что я должна думать?

Он молчит, а уже я перескакиваю зрачками по его лицу в поисках своих ответов.

За ребрами разгорается настоящий пожар. Он как лесной – кажется, уже не потушу.

Мой взгляд скатывается по переносице к сомкнутым губам и ниже к подбородку.

Вдыхаю болезненно, как выброшенная на берег рыба, и совсем неуместно вспоминаю:

– Ты сказал, что я красивая. Нравлюсь?

По тому, как прямой взгляд медленно сползает к губам и их начинает печь, я понимаю: да.

Но вернувшись вверх, Раиль очень трезво отвечает:

– При других обстоятельствах, возможно.

– А при нынешних?

Молчит.

– Можно я поеду с тобой? – Мне кажется, мой язык сошел с ума. А может быть вовсе не язык. Но я задаю вопрос и совершенно о нем не жалею.

Только разговор, видимо, выходит из-под контроля Раиля Самедли.

Он хмурится и мотает головой. Смотрит в сто раз серьезней. Совсем не игриво.

– Взять тебя с собой? И не подумаю, Рамина. Я из-за тебя в скандал не встряну. Но тебе желаю взять на себя ответственность за будущее как можно быстрее. Из-за того, что жених тебя бросил, ты не утратила ни грамма достоинств. Ни ума, ни красоты не лишилась. Всё, что было, осталось при тебе. Хочешь замуж – торопись, но цену себе знай. Не хочешь – требуй.

С губ срывается такое логичное:

– Я женщина. У кого мне требовать?

– А ты сколько раз собираешься жить, Рамина? Если дважды – можешь потерпеть. Если раз – уж постарайся быть смелой.

Я увязалась за ним, чтобы глотнуть мятежа и глупостей, в которые всей душой не верю, в итоге же отворачиваюсь и смотрю в темноту, чувствуя, как по горлу вниз стекает горечь.

Он мне не поможет. Мне никто не поможет, но я все равно задаю вопрос, который и не мучил-то вовсе:

– Тебе страшно было идти против воли отца?

В шатре гремит музыка, а между нами повисает тоскливая тишина. Я откуда-то знаю, что этим вечером Раиль Самедли ни словом мне не соврет. Утром уедет. Ему на меня плевать. Мне на него тоже.

– Мне страшно было прожить так, как ты, всю жизнь.

Жестокие слова ужасно ранят.