Я почему-то была уверена, что Аслан слишком хороший, чтобы смотреть по сторонам, имея невесту. А оказалось, у моей уверенности нет оснований. Мне стоило все эти годы слушать интуицию.

Он не приезжал, потому что не хотел меня видеть. Не скучал. Не разрывался. Он не хотел на мне жениться.

В сердце кинжалом врезается честное:

– Давно. Но у нас не было отношений. Я не настолько ужасный, хотя, наверное, очень. Я хотел бы остаться верным своему слову, Рамина, но видит Аллах, так, как у нас привыкли, не должно быть. Ты когда-то полюбишь и тоже меня поймешь…

Его слова разбивают меня на осколки и вызывают лютую злость.

Я делаю шаг вперед и толкаю Аслана в плечи. Сильно. Надеюсь, что больно.

Ему приходится сделать шаг назад. В грудь упираюсь указательным пальцем. Смахнув новую порцию слез, выплескиваю из себя:

– Кого я полюблю? Скажи, кого? Тебе плевать, что я люблю тебя…

Он качает головой, сжимает мою руку и гладит.

– Ты меня не любишь. Тебе навязали веру в то, что всё должно быть так. Ты просто не знаешь, как может быть в свободном мире…

Аллах, я и не хочу ничего знать!

Я не в свободном, я в нашем!

– Она знает про меня? Ей совесть позволяет? – Во мне столько страшной злости, что Аслана мне мало. Я хочу презирать и её.

Я хочу, чтобы родные никогда не благословили их. Я хочу, чтобы мои уши никогда не слышали этих слов.

Чтобы мое сердце не разрывалось от унижения.

Я хочу, чтобы мое отчаянье не было настолько очевидным, что даже Аслан его принимает и впитывает.

– Я говорил Ясмин о тебе. Она не плохой человек и не разлучница, Рамина. Она не согласилась бы быть со мной тайно. Я и не предлагал. Я приехал, когда окончательно осознал, что вернуться домой уже не могу. Мне здесь душно. Тесно. Здесь живут слишком не так, как я хочу жить. Мы с Ясмин смотрим на мир одинаково. Иногда кажется, одними глазами…

А мои, видимо, смотрят на мир совсем не так. Его слова усугубляют мое отчаянье, но я не прошу его замолчать. Я хочу дослушать.

– Мы хотим поступить на докторантуру. Путешествовать. Стажироваться. Видеть мир. Знакомиться с новыми людьми… Может быть, уехать на несколько лет из страны. Не думать, что должны всю жизнь прожить там, где родились. Не оглядываться вечно на мнение старших. Мы хотим сами выбирать свой путь. Жить своим умом.

– А старые люди тебе уже не нужны?

Я имею в виду себя. Мой голос ломается. В глазах Аслана только что горели те чувства, которые я почему-то всегда приписывала себе, но нет. Он любил всё это время не меня, он мечтал жить иначе, а я вызывала в нем жалость.

Он за все шесть лет нашей помолвки не позволил себе лишнего, а теперь сжимает мои щеки и тянет ближе.

Бьется лбом о мой лоб. Гладит кожу.

– Не позволяй им распоряжаться своей жизнью, Рамина. Я всегда тебе помогу. Попроси – помогу. Но не позволяй им навязывать себе чувства, мысли и желания. Мы живем в дыре. Это правда. Счастье не здесь…

Я бью его по рукам и отступаю.

Ядом сочусь, когда язвлю:

– Не смей ко мне прикасаться больше. Счастье, конечно, только во лжи! Ты лгун, Аслан-бей. Ты не заслуживаешь счастья! Я не желаю вам с Ясмин ничего хорошего, услышал? Я тебя ненавижу! Проваливайся в бездну!

Развернувшись, подхватываю подол длинной юбки, которая сейчас путается в ногах, и спешу прочь от места, где мне растоптали сердце.

Глава 8

Глава 8

Рамина

Мое будущее валяется грудой осколков под ногами, но это не останавливает время и даже не замедляет его для других.

Жизнь односельчан продолжает стремительно нестись навстречу счастью.

Аслан, как оказалось, приезжал за отцовским благословением на брак. Род благословения Аслану не дал, но это уже ни на что не влияет, как и мои желания.

Мой бывший жених уехал тем же вечером. Если так – они женятся без благословения. Возможно, когда-то гнев старших поугаснет и он привезет сюда свою Ясмин, а может и нет.

Когда думаю, что встречу её на одной из улиц, по телу расходится дрожь и к горлу подступает тошнота.

Мне дурно от всего: и от собственных проклятий, и от собственной реальности.

Меня не тешит, что кент встал на мою сторону. Возможно, потому что эта поддержка ничего уже не исправит.

Сказанное не расслышишь. Сделанное не сотрешь.

Со мной пытались говорить мать, отец, подруги, но говорить о случившемся я не могу. Возможно, пока.

Сейчас я хочу только раствориться, исчезнуть, пропасть, но это невозможно, поэтому стараюсь хотя бы не портить праздник Малике-ханым.

Я пришла на ее вечер хны, принесла на подносе свечи и свое разбитое сердце.

Во дворе, увитом гирляндами теплых огоньков, женщины и девушки поют старинные песни, хлопают в ладоши, звенят браслетами и смеются.

Посреди украшенного коврами пространства стоит хонча с хной, зеркалом, алыми лентами и свечами.