Яркие голубые глаза с хитрым прищуром преследуют. Слова прорастают в голове с корнем и до сих пор будоражат. Запах будто бы разлетелся по всему селу и еле-еле, но уловим даже под нашей старой яблоней.

Стыд съедает за то, что отказала ему в пастиле. Это некрасиво. Неправильно. Не по-нашему. Мы щедрые люди. Что есть — всем делимся. А я… Растерялась. Разозлилась.

Только и он ведь этого и добивался.

Использовал меня, не предупредив. Вопросы задавал дурацкие. Намеки делал неприличные.

И мне забыть бы, отмахнуться, но я продолжаю доказывать ему, что имею право смотреть на мир иначе.

Я не обязана хотеть учиться. Я в праве мечтать о свадьбе и детях. Я не должна сравнивать себя с девушками другой судьбы, хотя чего греха таить — у меня тоже есть соцсети и я тоже вижу, как бывает.

Иногда это далекое «как» откровенно шокирует, потому что для женщины сдержанность — это достоинство.

Но иногда после шока приходит чувство непонятного мне восторга, когда даже вдохнуть страшно.

Перед глазами мелькают картинки: а вдруг и я вот так…

Я вовремя торможу. Стараюсь. Напоминаю себе, кто я такая и откуда. Что меня хорошо воспитали мои родители. Что я довольна своей жизнью. Люблю Аслана.

Что если чего-то правда сильно захочу — всегда смогу попросить у него. Но захочу ли? Вряд ли.

Выдохнув очередной приступ навязанных столичным гостем мыслей, беру в руки поднос и изучаю промежуточный результат. Получилось красиво.

Завтра мама Малики распишет дочке руки. Мы будем вместе и грустить, и радоваться. Танцевать, петь, есть сладости.

Я попрошу Нурию — жену моего старшего брата, расписать руки мне. У них счастливый брак: четверо детей, свой дом, согласие. Все то, о чем я мечтаю.

Я мечтаю про свою маленькую Джамилю, а не про жизнь в опасной для наших девушек столице.

— Рамина-ханым, — племянница окликает, смотря на поднос, как на что-то магическое. Я, склонившись к ней, смотрю с улыбкой.

— Что, джаным? — Она поворачивает голову ко мне и смеется. Забыв про поднос, тянется пальцами уже к моему лицу и скользит по переносице.

Она обожает все на свете изучать руками, а еще сидеть на коленях у взрослых и обниматься.

Мне кажется, нет большего благословения от Аллаха, чем быть матерью такой малышки.

— А кто замуж выходит? — Джамиля знает, конечно, просто забыла. Ей можно. Терпеливо объясняю:

— Малика-ханым.

— А за кого?

— Ильгара.

— А ты когда? — Вопрос звучит искренне нетерпеливо. Я даже про себя шучу, что Джамиля родилась через три года после нашей помолвки, а и та устала ждать.

— Иншаллах, до конца лета, джаным.

Маленький рот округляется. Она пытается считать, но в детском мире, скорее всего, летоисчисление идет по своим правилам.

— Это в субботу?

Не сдержавшись, смеюсь. Сжимаю щечки племянницы и тянусь к ним, чтобы зацеловать.

Нет, джаным. К сожалению.

Она тоже звонко смеется, стирая с моей души легкую горечь, а как только останавливаюсь, шокирует вопросом:

— А твой муж — с голубыми глазами? Такими… Яркими…

Это просто детские фантазии, но я чувствую, как сердце подскакивает, а по позвоночнику проносится жар.

Спрашиваю:

— Почему ты так подумала?

— Мы с мамой видели. Яркие. Красивые. У твоего мужа такие будут!

Аллах, ну нет. Не хочу ни всерьез воспринимать, ни уж тем более волноваться.

Цокаю языком и, притворно нахмурившись, отвечаю:

— Нам не нужны голубоглазые, джаным! У нас с тобой такие красивые. Черные! Самые красивые глаза. Смотри.

Поднимаю поднос и даю малышке полюбоваться нами в безупречном отражение.

Легкий порыв ветра шуршит листьями старой яблони и поднимает вверх ленты.

Момент на секунду кажется волшебным, а потом своенравная Джамиля толкает его обратно на стол и упрямо повторяет:

— И детки будут с голубыми. Твои.

Не будут, конечно. Качаю головой и беру новую свечу, шепнув:

— Фантазерка…

Вручаю Джамиле и она тут же отвлекается.

А я надеюсь только, что если Эсмира добьется своего и у них с Раилем это случится… Об этом никто не узнает.

В первую очередь я.

Углубляюсь в процесс, чтобы быстрее закончить. Горка свечей становится все выше. Взяв в руки поднос, Джамиля изучает свое отражение и лепечет что-то на трогательном детском, когда я слышу, как распахивается калитка и бьется о столбик забора. Через несколько секунд бьется еще громче, закрывшись, мама кричит из кухни:

— Рашид-бей! Я что говорила!!!

А говорила она не стукать калиткой правда много раз. Но нашему Рашиду — еще одному моему племяннику, всего девять. Ему говори, не говори…

Он взлетает по ступенькам, но не дергает входную дверь, чтобы зачерпнуть воды ковшом, напиться, залив пол, и бежать обратно к мальчишкам, а замирает и смотрит на меня, дыша быстро-быстро.

Оглядывается на улицу и снова:

— Рамина-ханым, а ты почему тут сидишь? — Спрашивает, по-взрослому хмуря брови. Я в ответ улыбаюсь.

— А где мне быть?