Он совсем не жадный: позволяет рассмотреть, как под веером из густых и изогнутых вверх ресниц поблескивают озорством яркие радужки. Ему нравится дурачиться. А мне становиться орудием в его руках – совсем нет.

Мужские пальцы замирают на закатанном всего лишь по локоть рукаве, мой взгляд спускается туда же.

Хочу я того или нет, изучаю его руки. В глаза давно уже бросились смуглая кисть, а теперь и предплечье, покрытое жесткими черными волосками. По нему же вьются выпуклые вены-разряды.

— Рамина-ханым, уважишь гостя? — Перечить Аббасу-муаллиму я не могу, как и Гиппократу, клятву которому не давала, но душой, как будто бы да.

Вздохнув, принимаю свою участь.

— На кушетку не нужно. Вот тут садитесь.

Указываю «пациенту» на обычный стул рядом со столом для приема.

Взяв из шкафа механический тонометр, сама тоже подхожу. Строго и, надеюсь, что безразлично, чеканю:

— Рукав спустить.

И изо всех сил стараюсь проигнорировать ироничное:

— Даже так?

Раиль расстегивает несколько пуговиц на груди, но туда я смотреть себе запрещаю. Только и массивное плечо изучаю не так трезво, как должна. Под смуглой кожей проступает рельеф мышц.

Я видела множество мужских рук. У Аслана руки совершенно точно красивее, но… Наверное, я правда очень скучаю по жениху, раз так остро реагирую на всякое…

Выстрелив взглядом в довольное лицо, сажусь на свое место и строго приказываю:

— В манжету ныряйте. Локоть должен быть на столе. Рука расслабленная. Я зажму — только попробуйте дернуть… Два раза перемерять не стану.

— А нельзя?

Хочется в ответ закатить глаза. Но при Аббасе-муаллиме нельзя уже мне.

Он смотрит на нас с трепетом и умилением. Хочет мной похвастаться. Я сейчас могу родной кент либо поддержать, либо опозорить.

Хотелось бы первое.

Повернув голову к ним с Эсмирой, Раиль-бей спрашивает:

— А врачебная тайна у вас тут действует? Или…

Еще немного и я зарычу, а Аббас-муаллим ведется! Опомнившись, прихватывает Эсмиру-ханым за локоток и тянет назад, преодолевая явное сопротивление:

— Вы тогда пока тут лечитесь, Рамина-ханым, а мы с Эсмирой-ханым на чай пойдем. Сделаешь мне чай, дочка?

Эсмира-ханым приросла к Раилю взглядом. Ей физически сложно оторваться. Она и хотела бы остаться, но не может отказать старосте, как и я.

А я вот лучше бы чай готовила, чем…

— Хорошо, Аббас-муаллим…

Напоследок Эсмира-ханым делает мне какие-то знаки глазами, а я и знать не хочу, что это за знаки.

Дверь остается открытой. Из-за неё все так же слышны голоса, но я намного острее начинаю ощущать чужое присутствие кожей. Мы остаемся слишком наедине.

Раиль Самедли спрашивает у меня:

— Дверь не закроешь?

И я мотаю головой просто из вредности. В городе лечат иначе? Ну так и езжайте в свой город, уважаемый…

А его запах тем временем против моей воли заползает в ноздри и дразнит. Разделяется на ноты и снова собирается в букет, чтобы бежать жаром по моей напряженной спине.

Взгляд «пациента» уверенными шагами ходит по моему лицу, ни в чем себе не отказывая.

Это уже неприлично, но мой защитник — Аббас-муаллим, не видит в этом проблем. Значит, и я не должна.

Спрашиваю:

— У вас проблемы с давлением? — Застегнув манжету и скользя пальцем между ней и плечом мужчины. Сама себя убеждаю, что это просто моя работа, а сердце ускоряется из-за контакта с горячей кожей.

В ответ получаю пожатие плеч и честное:

— Не знаю, я не слежу.

Которое заставляет вскинуть на него искренне-осуждающий взгляд.

Я быстро понимаю, что этого мужчину питают чужие эмоции. И свои давать не хочу, но как не дать, Аллах?

А ещё как не разгораться внутри, видя глумливый блеск ярких голубых глаз.

— А сколько вам лет? — Осторожно тяну из чехла фонендоскоп, а из своего невидимого колчана — стрелу и бесшумно кладу на тетиву. К плечевой артерии прикладываю холодный диск инструмента.

«Пациент», не моргая, отвечает:

— Тридцать четыре.

Всего на девять лет больше, чем мне, а будто бы из другого мира человек.

Но я спрашивала не чтобы узнать. Мне хочется пусть мелочно, но отомстить. Цокаю языком и качаю головой, с сожалением шепча:

— Ну да, немало. Проблемы уже могут быть.

В груди вибрирует самодовольство, когда негодник-Раиль опускает голову и с едкой улыбкой ею качает. Готова поспорить: ругает меня сейчас знатно, но вслух не посмеет. Вот и я так: ругала бы, да нельзя.

Когда собирается ответить, повернув голову ко мне и открыв рот, я пресекаю, как настоящий врач:

— Не болтаем. Дышим спокойно. Сидим ровно. Рукой не дергаем. Если будет больно — терпим.

А будет, Раиль-бей. Ой будет… Я же знаю, что давление у вас отличное. И в голову вам ничего не напекло, кроме желания поразвлекаться.

Я развлеку.

Закрыв клапан, начинаю быстро и даже жадно сжимать грушу. Манжета туго обхватывает широкое плечо, с каждым нажатием все сильнее пережимая артерию. Мне кажется, ему сложно не сопротивляться, а мне волнительно, как не было давно.