Все ему у нас не так. Все ему не нравится. Но почему под раздачу попадаю именно я?

Честно, не понимаю, зачем он вот такой весь саркастичный приезжает в наш дремучий кент.

В глаза произношу:

— В этом году мы трижды принимали роды, — даже не боясь увидеть в ответном взгляде издевку. Над таким поиздеваться может только совсем ужасный человек, ведь нет ничего более важного и непредсказуемого, чем рождение на свет.

Но Раилю ещё есть, куда падать.

Аббас-муаллим подхватывает:

— Точно-точно. Троих прямо тут родили. И, повезло же, все мальчики!

Я успеваю заметить, как Раиль немного кривится. Я тоже хотела бы родить Аслану мальчика — сына, но в эту секунду во мне просыпается странное чувство, похожее на трепет. Я пугаюсь. А Раиль, оглянувшись, тихо проговаривает:

— Действительно, повезло. У мальчиков хоть шанс есть…

Возвращается глазами ко мне и делает шаг глубже в комнату.

Становится предельно ясно, что со мной ему общаться интереснее. Но может быть, он просто выбирает меня на роль сегодняшней жертвы.

— Только у женщин роды принимали, Рамина-ханым? Или у коров с лошадьми тоже?

За ребрами очень быстро надувается и лопается неизвестный мне огненный шар. Успевшая слегка остыть кожа снова наливается теплом и покрывается пятнами. Я уверена в этом, в зеркало можно даже не смотреть.

Это ужасная "шутка". Унизительная и недостойная. А ещё очень ранящая, потому что на прошлой неделе я помогла лошади разродиться.

И да, это было так же сложно, ответственно, как с людьми, и когда все закончилось благополучно, из моих глаз лились слезы. Потому что нет ничего важнее, чем спасти те жизни, которые ты способен спасти.

Поэтому особенно ранит и неуместный сейчас смех разомлевшей Эсмиры и попытка сдержать свой Аббаса-муаллима, который, кашлянув в кулак, журит гостя:

— Ну что ты так, Раиль-бей… Девочки у нас хорошие. Ты их не обижай...

У нас принято, что этого достаточно. Аббасу-муаллиму. Раилю должно быть. Но мне — нет.

Сейчас не хочу, чтобы за меня вступались. Вскинув подбородок, гордо отвечаю за себя сама, как за меня ответил бы Аслан:

— На прошлой неделе я принимала роды у лошади. Разродиться никак не могла, малыш неправильно шел. Выбор был невелик — либо и ей дать погибнуть, и жеребенку, либо не забывать, что ты врач и должен помогать каждому, кто нуждается в твоей помощи.

Самой кажется, что моя речь звучит великолепно, но ее сбивает наигранно-удивленное:

— А ты разве врач?

Какой же ты... Ой, Аллах!

Нет, я не врач. И вслух признаваться в этом нет необходимости.

Не выдержав, увожу взгляд в сторону и упираюсь им в окно. Не могу я с ним. Совсем, почему-то, не получается.

А его голос вдруг становится мягче, когда обращается:

— Ладно, извини меня, Рамина-ханым. Я, бывает, могу сказать лишнего...

Я совершенно не верю в то, что он искренне раскаивается. Это и должно читаться в моих глазах, когда бросаю короткий взгляд в ответ. Эсмира делает мне знаки глазами, которые я не хочу понимать.

Аббас-муаллим кивает, явно одобряя покаяние гостя. А я... Вколола бы ему витамины. Да так, чтобы неделю сесть не мог.

— Может быть это всё потому, что мне у вас голову напекло. Третий день хожу, как вареный.

— Отвык от нашей жары, гардаш?

Аббас-муаллим спрашивает вроде бы заботливо. Раиль слегка усмехается, не оглядываясь. В ответе:

— Да я много от чего отвык... — Читается новый скрытый смысл, но развивать тему Раиль не спешит. Чего он хочет — совсем не понимаю.

Делает шаг вперед и берется за пуговицу на рукаве рубашки. Расстегнув, начинает ловко закатывать рукав. Неужели я вслух про витамины сказала? Но их-то внутримышечно, а не...

— Раз операции проводишь, Рамина-ханым, то давление измеряешь человеку?

Растерянно переспрашиваю:

— Это кому? — Отступая к той самой кушетке. И совсем не радуюсь, когда в глазах мужчины начинают поблескивать озорные огоньки:

— Это мне. Или лошади тебе помочь — долг чести. А мне — не заслужил? Хочу на себе проверить качество услуг.

Глава 5

Глава 5

Рамина

Видит Аллах, я бы лучше у трех лошадей роды приняла, чем мерить давление одному…

А кому?

Чужаком его никак не назвать. Он наш, но какой-то… Весь чужой.

Я хмурю брови, но не отказываю. Приблизившись ко мне почти вплотную, Раиль-бей спрашивает:

— Мне на кушетку ложиться?

Он совсем не жадный: позволяет рассмотреть, как под веером из густых и изогнутых вверх ресниц поблескивают озорством яркие радужки. Ему нравится дурачиться. А мне становиться орудием в его руках – совсем нет.

Мужские пальцы замирают на закатанном всего лишь по локоть рукаве, мой взгляд спускается туда же.

Хочу я того или нет, изучаю его руки. В глаза давно уже бросились смуглая кисть, а теперь и предплечье, покрытое жесткими черными волосками. По нему же вьются выпуклые вены-разряды.