– Я разрешил тебе учиться. – Пальцы на подбородке сжимаются сильнее, и я чувствую, как ногти впиваются в кожу. – Я не разрешал тебе вертеть жопой перед чужим мужиком и приходить домой довольной. Есть разница, а?

– Есть. Есть разница. Прости.

Я говорю быстро, глотая слова, и слышу в собственном голосе тот тонкий, заискивающий тон, который ненавижу. Тон собаки, которая ложится на спину, лишь бы не били.

Не помогает.

Он отпускает подбородок. И в ту же секунду, без замаха, коротко бьет тыльной стороной ладони по лицу.

Меня мотает вбок. В ушах звенит, щека вспыхивает, во рту появляется железный привкус – прикусила язык. Я не падаю только потому, что за спиной стена.

– Это чтобы ты не забывала, – говорит он спокойно. – Кто ты. И чья ты.

Второй удар – в живот. Из меня выбивает воздух, я складываюсь пополам и не могу вдохнуть. Оседаю на пол, на колени, руками упираюсь в ковер.

Он смотрит на меня сверху. Не пинает – это ниже его достоинства, для пинков есть Хорь. Он просто стоит и ждет, пока я проморгаюсь, пока в глазах перестанут плавать пятна.

– Подними голову.

Я поднимаю. Слезы текут сами, я не могу их остановить, и я знаю, что это тоже плохо – он не любит слез.

– Завтра пойдешь в свою контору, – говорит он. – И будешь там тихая, как мышь. Ни с кем не болтаешь, никому не улыбаешься, глаза в пол. Отучилась – Хорь привез домой. Все. А если я еще раз увижу, что ты приходишь оттуда вот такая… – он наклоняется, и его лицо близко, и глаза пустые, спокойные, – я эту твою учебу прекращу. Насовсем. И ты будешь сидеть дома. Всегда. Поняла меня?

– Поняла, – шепчу я.

– Не слышу.

– Поняла. Я поняла. Прости.

Он выпрямляется. Поправляет манжету рубашки. Берет со столика бокал, делает глоток, будто ничего и не было.

– Иди умойся, – говорит он. – И приготовь ужин. Я жрать хочу.

Я поднимаюсь – медленно, держась за стену. Живот горит, щека пульсирует, во рту кровь. Иду в ванную мелкими шагами.

Смотрю на себя в зеркало. На скуле наливается краснота, к утру будет синяк. Высокий ворот его закроет. Я знаю, куда он бьет – туда, где спрячет одежда. Он всегда знает, куда бить. Главное, чтобы люди следов не увидели. Пять лет практики.

Я включаю воду, набираю в ладони, подношу к лицу. И только теперь, когда он не видит, позволяю себе беззвучно заплакать – так, чтобы ни звука не просочилось за дверь.

А потом вытираю лицо, выпрямляюсь и иду готовить ужин. Потому что он приказал мне. И потому что другого выхода у меня нет.

Еще раз вспоминаю слова Сафарова. Ты ни в чем не виновата. Какие глупые, какие чужие слова. В моем мире виноватой можно быть просто за то, что вернулась домой не с тем лицом.

Глава 10

Дамир

Гринберг звонит в половине девятого, когда я стою в пробке на мосту и уже опаздываю.

– Дамир Тимурович, у нас проблема, – говорит он вместо приветствия. – Они подали еще один иск.

– Кто?

– Подрядчики. Те же самые. Я вам сейчас скину, там на сорок листов, я половину не понял.

– Скидывайте. Разберемся.

– Дамир Тимурович, вы понимаете, что если они выиграют…

– Никто ничего не выиграет. – Машина впереди наконец трогается, и я проезжаю метров пять. – Игорь Львович, у нас с вами семь томов, из них пять я знаю наизусть. Скиньте иск и не звоните мне до обеда.

Он еще минуту говорит о том, что его подставили, что он честный человек и что все это заказ. Все клиенты честные люди. Я слушаю, угукаю и думаю о том, что кофе в офисе закончился еще вчера, а я опять забыл сказать об этом.

В офис поднимаюсь без десяти десять. У лифта меня перехватывает Илья с двумя стаканами из кофейни на первом этаже.

– Держи, – сует мне один. – А то на тебе лица нет.

– Спасибо.

– Не за что, потом отдашь. – Он идет рядом. – Слушай, а правда, что вы с Марковой того?

– Чего того?

– Ну, того. Разошлись.

– Илья.

– Все, молчу, молчу. – Он поднимает руки, не расплескав при этом ни капли, отработанное движение. – Просто на этаже говорят. Она вчера двоих из корпоративного построила так, что Катька плакала в переговорной. У нас корреляция: Маркова злая – значит, Сафаров накосячил.

– Иди работай.

– Иду. – Он отходит на пару шагов и оборачивается. – Но ты имей в виду, Вичка это так не оставит. Она баба мстительная.

Я знаю. Мне это сказали открытым текстом, ее собственным голосом, и с тех пор она со мной не разговаривает. Только пишет служебные письма с копией на Соболева.

Судебный отдел в это время уже гудит. Наши четверо стажеров сидят по разным углам, но Ларина всегда садится за один и тот же стол в глубине, спиной к стене, лицом к двери. Я заметил это в первый же день и списал на случайность. На третий понял, что случайности тут нет.

Она уже на месте. Разложила распечатки, работает.

– Доброе утро, – говорю я, проходя мимо.

– Доброе утро, Дамир Тимурович.

И все. Голову не поднимает.