Он не отвечает. Берет со стула мой пиджак, встряхивает его и вешает на спинку, аккуратно расправляя рукава. Потом отходит к окну и стоит спиной. Я слышу, как внизу гремит посудой домработница, как на улице заводится машина. Он не отвечает так долго, что я успеваю пожалеть, что вообще открыла рот. Успеваю посчитать до сорока. Успеваю решить, что сейчас он повернется и ударит.

– Хорь будет сидеть внизу, – наконец говорит он. – Пока не выйдешь. И если я узнаю, что ты там не работой занималась…

– Я только работу сдам и сразу вниз.

– Смотри у меня. Дернешься куда не надо – хоронить будет некого. Ни тебя, ни того, к кому дернулась.

Я выхожу из спальни, спускаюсь, беру сумку. В коридоре меня догоняет его голос:

– Морду замажь получше. Не позорь меня.

На работе я весь день делаю расчет.

Это оказывается сложнее, чем я думала. Нужно посчитать неустойку по договору за сто восемьдесят четыре дня, потом отдельно посчитать по двойной ключевой ставке, и ставка за этот период менялась трижды, значит, надо разбивать на периоды. Я делаю таблицу, потом пересчитываю, потом нахожу ошибку в первом периоде и переделываю все заново.

К четырем часам у меня наконец все сходится. Я откидываюсь на спинку, довольная собой, а через час, когда перечитываю таблицу в последний раз, нахожу еще одну ошибку.

Катя из корпоративного заглядывает к нам в отдел в половине шестого, уже с сумкой.

– Ты идешь?

– Нет, мне доделать надо.

– Ларина, ты ненормальная. – Она садится на край моего стола. – Кирилл вчера сдал свое задание за час. Просто нашел в интернете похожий готовый текст и поменял фамилии.

– Мне надо самой.

– Тебе надо расслабиться. – Она смотрит на мой экран, где таблица на четыре страницы. – Слушай, а правда, что у Сафарова с Марковой было?

– Кать, ну мне-то откуда знать?

– Ой, ну ты вообще ничего не знаешь. – Она встает. – Ладно, сиди. Пока.

Я остаюсь одна.

Отдел пустеет к шести. Дамир Тимурович уходит в кабинет и не выходит, у него горит свет и слышно, как он говорит по телефону, долго и раздраженно, с каким-то Гринбергом.

В двадцать минут седьмого у меня наконец сходятся обе цифры.

Я проверяю таблицу еще раз, распечатываю ее и иду к его двери. Стучу.

– Да.

Он сидит за столом, перед ним раскрытый том дела и стакан с водой. Пиджака нет, рукава закатаны, галстук съехал. И у меня теплеет в груди.

Мне двадцать три, я пять лет замужем, и я первый раз в жизни чувствую такое. Просто стою в дверях и смотрю на него, и мне хорошо от того, что я на него смотрю.

А потом вспоминаю про Руслана. Про то, что он сказал утром: дернешься – хоронить будет некого. И меня словно обдает ведром холодной воды.

– Я закончила расчет.

– Уже? – Он смотрит на часы. – Я думал, ты в пятницу принесешь.

– Я успела сегодня.

Он берет распечатку и начинает читать. Я стою.

– Садись, Ларина, – говорит он, не поднимая головы. – Мы об этом уже разговаривали.

Я сажусь.

Он читает молча, минуты три. Ведет пальцем по строчкам, останавливается, возвращается назад. Один раз хмурится.

– Здесь что?

Я привстаю и смотрю, куда он показывает.

– Здесь ставка меняется. Она была шестнадцать, потом восемнадцать, потом девятнадцать. Я разбила на три периода и по каждому посчитала отдельно, а внизу сумма.

– Почему разбила? Обычно все считают по ставке на день подачи иска.

– Потому что так меньше. – Я говорю это и понимаю, как оно звучит, но уже поздно. – В смысле, по-честному считать так. Если считать по одной ставке, получится больше, чем реально набежало, и другая сторона это увидит и скажет в отзыве. Лучше мы сами так посчитаем, чем они нас на этом поймают.

Он поднимает голову и смотрит на меня. Я не могу понять, что означает этот взгляд, и от этого мне не по себе.

– Ларина.

– Да?

– Ты понимаешь, что этого нет ни в одном учебнике?

– Я где-то читала.

– Ты не читала. Ты это сама придумала. – Он откладывает распечатку. – Хорошо. В понедельник отдам Соболеву, скажу, чей расчет.

– Не надо.

– Почему?

Потому что чем меньше меня видно, тем лучше. Потому что мне нельзя выделяться. Потому что если Соболев меня похвалит, а Руслан узнает, что меня хвалят, мне будет только хуже.

– Просто не надо, – говорю я. – Мне неловко.

Он смотрит на меня еще секунду и не спорит.

– Ладно.

Я собираю бумаги. Он берет свой стакан, отпивает и вдруг говорит:

– У тебя как дела вообще?

Простой вопрос. Такой простой, что я не сразу нахожусь.

– Нормально.

– Я не про расчет.

– Я поняла. Нормально.

Сафаров кивает. Не переспрашивает, не давит, ничего не добавляет. Просто кивает и возвращается к своему тому.

И я вдруг понимаю, что он не поверил ни в шкафчик, ни в это «нормально». И не поверит, сколько бы я ни повторяла. Он не задает вопросов не потому, что принял мой ответ, а потому что решил меня не трогать.

Мне надо радоваться. Мне надо радоваться, что он отстал.