После развода с офицером

— Постой, Тоня, послушай меня!

— Нам не о чем говорить, мы разведены, если ты забыл.

Я пытаюсь пройти мимо, но бывший встает передо мной, перегораживая дорогу.

За шесть лет он изменился. Стал старше, жестче, дослужился до майора и сейчас смотрит на меня так, словно его предательство было пустяком, а наш развод — простой формальностью

— Это ничего не меняет! Ты была и останешься моей.

— Я теперь принадлежу другому мужчине.

Когда мужа перевели в закрытый военный городок, выбора мне никто не оставил.

Я бросила работу, забрала дочь и поехала следом за тираном, от которого уже давно собиралась уйти. Виталик прекрасно знает, что мне некуда деваться, и каждый день напоминает, кто содержит меня и моего ребенка.

Я думала, хуже уже не будет.

Пока однажды не посмотрела в окно и не увидела человека, которого меньше всего ожидала здесь встретить.

Моего бывшего...

Отца моей дочери и человека, оставившего меня беременной на произвол судьбы.

Мы живем в одном маленьком городке, где невозможно спрятаться друг от друга.

И самое страшное — он, кажется, совсем не согласен с тем, что между нами все кончено.

Читать здесь:

Глава 12.

Тишина после выстрела оглушает. Я слышу только собственное рваное дыхание и где-то на периферии звон в ушах.

Потом до меня доносится голос Кеши:

– Дура, идиотка!

Ругается, значит жив.

Открываю глаза. Да уж, видимо, такое дерьмо так просто не убить. Муж мой стоит напротив целый, невредимый, а пистолет уже в его руке. Смотрит он на меня так, будто я действительно сумасшедшая. Хотя, может, так и есть.

– Ты чуть не пристрелила меня! – рычит он.

А мне плевать. Мне абсолютно всё равно, даже если бы пристрелила. Потому что внутри меня сейчас такой ад, что мне на всех плевать.

Оглушающе громко вдруг раздаётся звонок телефона, который я всё ещё сжимаю в руке.

Полковник! Наконец-то!

Принимаю вызов, прижимаю трубку к уху и из-за бешено колотящегося сердца даже не сразу слышу, что он говорит.

– Я узнал.

– Говорите, — хриплю я.

– Ваш сын служит в мотострелковой бригаде. Их группа находилась на позициях в серой зоне. Они выполняли боевое задание, но на их группу был налёт беспилотников, и связь с ней потеряна.

– Что это значит? – шепчу я. – Что, что с моим сыном?

– Говорю же, пока информации нет.

– Но если был налёт, значит, им должны были кого-то отправить на помощь? Их ведь должны спасти! Врачи, скорая, спасатели.

– Какие спасатели, дамочка? – полковник вздыхает так, будто я задаю глупейший вопрос в его жизни. – Это война. Нет там никаких спасателей. Теперь, пока связь не восстановят, ничего узнать не получится.

– А если он ранен? Если ему нужна помощь? – голос дрожит и ломается на каждой букве.

– Тогда вам остаётся только молиться, что ваш сын доживёт, пока подоспеет помощь.

– А она подоспеет?

– Этого я знать не могу, – в его голосе появляется что-то похожее на усталую, снисходительную жалость. – Я на связи с их командиром. Если что-то узнаю, сообщу. Больше помочь ничем не могу.

– Ясно, – голос мой гаснет.

– Вы успокойтесь, Ульяна. Наберитесь терпения. Ждите и молитесь. Больше сделать вы для сына ничего не можете.

Он отключается. А я проваливаюсь в липкую внутреннюю панику.

Ждите.

Это страшное слово. Страшнее его я даже не могу придумать. Это ведь неизвестность, которая будет съедать меня изнутри. Я каждую минуту буду думать, где он и что с ним. И самое ужасное, сделать я действительно вряд ли что-то смогу.

Не могу даже пошевелиться. Просто опускаюсь на пол, силы меня покидают.

Кеша и Кира исчезают из поля моего зрения. Я не знаю, что они делают и куда уходят, на них мне абсолютно наплевать. Я просто остаюсь одна на полу, в пустой комнате. Где-то там, на стене, зияет свежая дыра от пули. Хорошо, что я не попала в Кешу, или плохо? Я не знаю. Я вообще ничего не знаю.

Я просто сижу на холодном полу. Ноги онемели, руки безвольно лежат на коленях, а я смотрю в одну точку и думаю о Пашке. В голове всё ещё звенит его испуганный, обречённый голос. А потом – взрыв.

Я представляю почему-то, как он смотрит в небо. Как держит телефон в дрожащей руке. Как прощается со мной.

Господи, господи, это ведь страшно. Я должна была его защитить, я должна была его удержать. Это всё моя вина.

В этих ужасных мыслях я варюсь ещё долго. В какой-то момент сознание начинает плыть. Я даже не понимаю, как это происходит. Просто темнота накрывает меня тяжёлым, липким одеялом, и я снова вижу его.

Пашенька. Он лежит на земле в грязи, в крови, форма разорвана. Лицо бледное, и глаза огромные, полные боли. Он тянет ко мне руки, шевелит губами. Зовёт:

– Мама, мамочка, помоги мне. Прости меня.