Я иду на кухню, открываю холодильник, достаю мясо, овощи. Двигаюсь на автомате. А в голове все мысли про сына.

Паша, Пашенька, мальчик мой, что же ты наделал?

Я режу лук, и слёзы текут по щекам. Конечно, не от лука, а потому, что просто не могу остановиться.

Как он там? В холодной казарме, среди чужих мужиков? А он ведь, в целом, домашний мальчик. Да, характер взрывной, непростой, но он точно не привык к реальным сложностям. А теперь его увезли куда-то, я даже не знаю, есть ли у него тёплая одежда, еда, не болит ли у него что-то.

Нож срывается, я режу палец. Боль обжигает резко. Алая кровь струится по пальцам. И рыдать я начинаю громче, потому что мне кажется, это плохой знак, очень плохой.

С большим трудом я беру себя в руки. Промываю ранку перекисью, заматываю палец бинтом. Умываюсь и продолжаю готовить. Но мысли меня, конечно же, не оставляют.

Господи, я ведь даже не попрощалась с ним, не обняла, не сказала, что люблю. Сын ушёл с мыслью, что я ему врала, что я предала его. А я ведь просто хотела ему счастья, хотела, чтобы у него была полная семья и был отец. И, конечно, от Иннокентия я такого предательства не ожидала. И теперь я везде получилась виноватой.

Я готова просить прощения у Пашки хоть на коленях за своё молчание, лишь бы только он мне дал такую возможность.

Вытираю слёзы тыльной стороной ладони, продолжаю готовить. Мясо шипит на сковороде, я машинально его переворачиваю, солю, перчу, делаю салат, нарезаю хлеб. Сервирую стол, раскладываю приборы. Я ведь должна быть идеальной женой, такое условие мне поставил человек, от которого сейчас так многое зависит. Но Иннокентия всё нет и нет. Время тянется невыносимо медленно. Я смотрю на часы каждые пять минут. Проходит час, два, наматывая мои нервы всё больше и больше.

Ужин давно готов. Я накрыла тарелки фольгой, чтобы не остыло. Сама есть не могу, кусок в горло не лезет.

Мечусь по дому, как загнанный в клетку зверь. Останавливаюсь у комнаты Пашки, захожу, сажусь на его кровать, а здесь мне ещё больнее, здесь всё пахнет им. Прижимаю его подушку к лицу и просто дышу. Где ты сейчас, мой мальчик? Что с тобой?

Телефон молчит. Я проверяю, от Иннокентия ни звонков, ни сообщений. Долго держусь, но в итоге всё-таки пишу ему: «Кеша, ну пожалуйста, ответь, я ведь с ума схожу».

Не отвечает, хотя сообщение мое прочитал.

А я на грани. Сажусь на диван и просто смотрю в одну точку. Вспоминаю, как Пашка был маленьким, как приносил мне одуванчики. Как плакал, когда упал с велосипеда и разбил коленку. Как радовался первому выигранному бою. Вспоминаю ещё какие-то наши личные тёплые моменты. Бесконечно счастливые. Разве тогда могла я подумать, что мы дойдем до такого?

Слышу, как ключ поворачивается в замке. Вскакиваю, бегу в прихожую. Иннокентий заходит неспешно, снимает ботинки и вешает куртку. Двигается медленно, будто нарочно испытывая моё терпение.

— Ну что? — спрашиваю, заглядывая ему в лицо. — Ты узнал? Ты что-то сделал?

— Дай хоть раздеться, — отмахивается он. — Я голодный, как собака. Пожрать дай сначала.

— Кеша!

— Что, Кеша? Я сказал, жрать хочу. И голова раскалывается, — он трогает разбитую бровь. — Обработать надо после вчерашнего.

Я тяжело сглатываю, стараюсь держать себя в руках. Я понимаю, он делает это специально. Но прямо сейчас у меня нет против него оружия. Внутри закипает ярость пополам с отчаянием. Мне нельзя с ним ссориться, повторяю я про себя. Нельзя! От него зависит Пашкина жизнь.

— Да, конечно, как скажешь, — говорю тихо. — Мой руки, садись за стол.

Он кивает, идёт в ванную. Я накрываю на стол, разогреваю остывший ужин.

Он возвращается, а я достаю из аптечки перекись, бинты, пластырь. Иннокентий же ест молча, сосредоточенно, будто, кроме этого куска мяса на тарелке, его вообще больше ничего не волнует. А я сижу напротив, смотрю, как он жуёт, и считаю секунды.

Сволочь. Ну какая же ты сволочь. Нравится тебе меня мучить, ведь так?

— Расскажи, — не выдерживаю я. — Пожалуйста.

— Подожди ты, дай поесть спокойно, — рявкает он.

Я замолкаю. Жду, теребя в руках несчастную салфетку. Он доедает, отодвигает тарелку, вальяжно откидывается на стуле.

— Теперь давай ссадину обработай, а то болит так, что хочется кого-нибудь прибить.

Я послушно встаю, подхожу к нему. Обрабатываю ссадину. Он морщится, но молчит. Я заклеиваю рану пластырем.

— Всё, — говорю тихо. — Теперь уже, наконец, скажи мне.

Иннокентий смотрит на меня долгим изучающим взглядом и явно наслаждается моей беспомощностью. Потом вздыхает, достаёт сигарету, закуривает прямо на кухне, хотя никогда этого раньше не делал.

— Короче, так, Уля. Вернуть его не получится, — выдаёт он свой приговор.

Я чувствую, как пол уходит из-под ног. Хватаюсь за край стола, чтобы не упасть.

— Как… Как не получится? — голос срывается на хрип. — Но ты ведь обещал…