Сафия ничего от меня не требует. Не просит любви. Не претендует на верность. Этот брак нужен только ей. Для меня он — вынужденная формальность и проблема, от которой я избавлюсь, как только девчонке перестанет угрожать опасность.

Только почему рядом с ней моя прежняя жизнь вдруг начинает казаться чужой и неудобной? И если Сафия мне не нужна, почему одна мысль о разводе, бесит сильнее, чем кольцо на моем пальце?

Читать здесь:

Глава 15.

И вот я постепенно привыкаю к новой жизни.

Люба позвала меня к себе. Она обитает в небольшом домике в двух кварталах от госпиталя. Дом старый, с облупившейся краской на стенах, скрипучим крыльцом. Внутри две маленькие комнаты, крошечная кухня с печкой и санузел, где из крана течёт ржавая вода.

Но мы здесь почти не бываем. Только чтобы поспать, переодеться и снова бежать в госпиталь.

С нами работает ещё несколько медсестёр, но именно с Любой мы сошлись как-то больше всего. У неё, как выяснилось, своя трагедия: на войне у неё погиб муж, а сын всё ещё служит, слава богу, жив. Люба говорит, что не может уехать, здесь для неё каждая спасённая жизнь, как напоминание о её невернувшемся муже.

— Ты привыкнешь, — говорит она мне в первую ночь. — Перестанешь вздрагивать от каждого хлопка. Потому что здесь нужно просто работать. А если начнёшь думать, чего-то ждать, бояться, то сломаешься.

Она права. Здесь часто воют сирены, и где-то далеко слышны взрывы. Но мы стараемся на всё это не обращать внимания, потому что иначе реально можно с ума сойти.

Уже на следующий день я захожу в кабинет к Алексею Егоровичу. Он сидит за столом, разбирает какие-то бумаги. Я кладу перед ним листок с именем сына и номером части, где он служил.

— Вот, — говорю я, — вы обещали, что сможете хоть что-нибудь узнать.

Он берёт бумагу, долго смотрит на строчки.

— Я попробую, Ульяна, — говорит он, — но обещать ничего не могу.

— Понимаю, — киваю я.

Ухожу, но чувствую, что внутри меня закипает слабая, но всё же надежда. Здесь я, по крайней мере, вижу от людей отклик. Им не плевать на каждого из бойцов горе матери.

А уже на следующий день Алексей Егорович останавливает меня в коридоре.

— Есть что-нибудь? — спрашиваю у него с замирающим сердцем.

— Ульяна, зайди, присядь, — говорит он, заводя меня в свой кабинет.

Я сажусь и чувствую дикую дрожь внутри.

— Я связался с командованием, — рассказывает он. — Группа, в которой служил твой сын, действительно попала под налёт. Связь с ними была потеряна сразу после атаки, восстановить до сих пор не удалось.

— Значит... — мой голос дрожит, и надежда внутри гаснет. — Значит, я всё равно ничего не узнаю? Но ведь он может там быть живой?

— Может, — кивает Алексей Егорович. — И всё, что нам остаётся, это надеяться. Если я узнаю что-то ещё, обязательно тебе скажу, но пока только это.

— Всё равно спасибо вам, — встаю, чтобы уйти, но останавливаюсь, решаясь задать еще один вопрос: — А как узнать место этого налёта? Быть может, возможно туда как-то попасть?

— Нет, Уля, попасть туда никак нельзя, — качает головой Егорыч. — Это очень опасная зона, где идут активные боевые действия.

— Но кто-то же это контролирует? Кто-то решает, кого туда отправить.

— Точно не мы, Уль. И пойми, люди, которые принимают такие решения, они не имеют права думать о чьём-то конкретном сыне. У них там немного другие задачи. И тем не менее, если будет возможность, конечно же, бойцов постараются вытащить. Если там кто-то остался в живых, конечно.

Я вдруг ломаюсь, закрываю лицо руками, начинаю горько всхлипывать. Слышу, как Алексей Егорович подходит ко мне и вдруг просто тепло обнимает.

— Знаю, Уля, знаю, что тебе тяжело, но вот такая материнская судьба. Ты держись. Думай о других ребятах как о своих. Ты ведь здесь не просто так. Ты спасаешь чьих-то ещё сыновей, а Бог, он ведь всё видит, и, если так, быть может, к твоему сыну тоже пошлет кого-то, кто поможет ему.

Рыдания постепенно отступают. Начинаю дышать ровнее, решительно вытираю слёзы.

— Вы правы, вы во всём правы, — выдавливаю с трудом, но твёрдо. — Спасибо за помощь, а я и правда пойду, там я хоть что-то могу для пацанов сделать. Но буду молиться, чтобы моего Пашу кто-то спас, не оставил его в беде.

Так и поступаю. Я занимаюсь тем, что умею. Перевязываю, ставлю капельницы, меняю повязки.

К нам привозят раненых партиями. Кто-то без сознания, кто-то стонет, кто-то молчит и смотрит в одну точку, кто-то зовёт маму. А я смотрю каждому в лицо, всматриваюсь в их черты, ловлю малейшее сходство с сыном, но его нет.

И вот однажды утром к нам привозят троих. Их заносят на носилках.

Сразу видно, это не просто раненые, это те, кто был в самом пекле. Ожоги, обгоревшая форма, въевшаяся копоть, осколочные ранения.

Я помогаю принять их, вместе со мной Люба. И вот уже к нам спешит Алексей Егорович. Он заглядывает в бумаги, опрашивает одного из тех бойцов, и вдруг я вижу его цепкий взгляд, который тут же ловлю.

— Что? — подхожу к нему.