— Уля, — напряженно выдает он, — эти ребята из той же части, что и твой сын.

Сердце уходит вниз и тут же начинает биться в груди раненой птицей. Подскакиваю к этому бойцу:

— Скажи, Давыдов Паша, ты его знаешь?

Парень устало кивает:

— Знаю, мы вместе были, — сипло выдавливает он. — Нам удалось уйти, а он не смог, он там остался.

Дорогие мои, приглашаю вас в еще одну осторию нашего литмоба!

Женя Громова

Офицер. Моя по праву

За месяц до свадьбы выяснилось, что я уже замужем. 😱

Пять лет замужем! За человеком, которого видела один раз в жизни и не запомнила даже лица.

Теперь этот человек стоял в моей кофейне. Два метра роста, выправка, как у военного. И разводиться мой “муж” почему-то не спешит.

— Ещё три месяца будешь моей женой, — сказал он. — Так надо. Потом свободна.

Девяносто дней врать жениху и жить под одной крышей с чужим мужчиной? Прекрасное лето, что тут скажешь.

Вот только смотрит на меня этот “бумажный муж” так, будто я ему действительно принадлежу…

Будто я — его. По праву.

Читать здесь:

Глава 16.

— Где там, где он остался, скажи? — голос мой срывается. Я хватаю за руку этого раненого мальчишку, пальцы мои дрожат, пачкаются в его крови. — Скажи мне, где мой сын?

Парень морщится от боли, но смотрит на меня с сочувствием, и от этого мне становится ещё страшнее.

— В старой шахте, — выдыхает он, я вижу, что каждое слово даётся ему с трудом. — Мы укрылись там после налёта на нашу группу. Нас накрыли беспилотниками, когда мы возвращались с задания. Двоих сразу задвухсотило, троих зацепило. Пашке осколок попал в ногу и в плечо. Ну, мы на адреналине добежали до укрытия. Потом прятались там и долго не могли выйти.

— Господи, — трясёт меня. — Господи, ну он живой? Скажи, он живой?

Парень зажмуривается.

— Живой был, когда мы уходили.

— А почему? Почему вы ушли, а он остался?

— У нас связи не было долго. А выход из шахты пасли беспилотники. Еды с собой у нас совсем мало было и воды тоже. И связи не было, а вчера к нам долетел наш дрон, сбросил немного припасов и информацию, чтобы мы ночью пробовали прорываться, обещали, что нас прикроют. Пашку и ещё двоих раненых мы хотели на себе вынести, но быстро поняли, что не получится, все тогда погибнем. Вход в шахту пасут беспилотники, и как только ловят какое-то движение, тут же начинают обстрел. И пацаны, они нас отпустили. И мы пошли. Нас прикрывали, да, но целыми все равно никто не выбрался.

Вижу, голос его тухнет, я понимаю, что им помощь нужна, а я болтологию развожу, хотя, конечно, для меня каждое их слово как нож в сердце, и одновременно как нить надежды. Меня трясёт, я представляю эту шахту, я представляю сына раненым, и что он там без воды и еды.

Я не могу вздохнуть, но я понимаю, что прямо сейчас и здесь вот этим пацанам, которые прошли то же пекло, что и мой сын, им помощь нужна.

Я не знаю, где я в себе беру эти силы, ломаю себя, давлю истерику, заставляя рвущееся на части сердце потерпеть. Действую на автомате, выпускаю на передний план медсестру.

— Держись, Уличка, держись, — сжимает моё плечо на секунду Люба. — Ты молодец. Ты нужна здесь и сейчас, а всё остальное потом. Помни, это тоже чьи-то дети, и ты их спасаешь. И просишь так Бога, чтобы он и сына твоего спас.

И вот сейчас я думаю именно об этом. Я промываю раны, бинтую этих пацанов, но мысленно я с сыном разговариваю, молю моего мальчика держаться.

Самого тяжёлого из ребят Егорыч забирает в операционную, а этих двоих пока принимаем мы с Любой.

— Как тебя зовут? — спрашиваю парня, который рассказал мне о сыне.

— Назар, — отвечает тот.

— Назар, спасибо тебе, спасибо, — вытираю слёзы, оставляя на щеках грязные кровавые разводы.

— Он про вас говорил, — вдруг выдаёт он рваным, сорванным голосом. — Маму звал, когда совсем плохо было.

И это меня, наверное, добивает. Я всхлипываю, и слёзы текут быстрее.

— Как мне ему помочь? — спрашиваю у этого пацана, хотя понимаю, что он ничего сделать не может.

— Я не знаю, — отворачивается он. — Я не знаю. Мы сами вышли оттуда каким-то чудом. Там слишком опасная зона, враг подобрался слишком близко. И больше туда никто не пойдёт, потому что это верная смерть.

— Ну, раз он жив, значит, надежда есть? — говорю больше себе, чем ему.

— Конечно, есть, — кивает этот молодой парень, но с такими взрослыми глазами.

— И ты держись, мой хороший. Держись, — глажу его по голове. — Вы жить должны. Семью создать, детей родить. У тебя девушка есть?

— Была. Но бросила уже, — горько хмыкает он.

— Значит, не твоя это судьба, не твоя девушка. Другую найдёшь, которая полюбит так, что будет ждать.