А я бегу к нему, но ноги не двигаются, они вязнут в этой грязи. Я пытаюсь крикнуть, позвать его, но из горла вырывается только хрип. Он так близко. Я вижу каждую его чёрточку, каждую царапину, но не могу дотянуться. Между нами как будто невидимая стена, которую я не в силах разбить. А потом его глаза стекленеют…

— Не-е-ет!

Я просыпаюсь от собственного крика. Вся в слезах. В комнате пусто, серый рассвет пробивается сквозь шторы.

Я дышу. И мне больно от этого. Потому что я не понимаю, зачем я дышу, если мой сын, возможно, уже нет.

Встаю. Ноги не слушаются, но я иду. Как сомнамбула бреду по дому. Мне ничего не мило, я должна сделать хоть что-то, но я не знаю что.

Иду в ванную, смотрю в зеркало. Оттуда на меня смотрит серая, опухшая, чужая женщина.

Одеваюсь в первое, что попадается под руку. Выхожу на улицу. Солнце уже поднялось выше, но оно не греет. Иду по знакомым улицам, но будто вижу их впервые.

Дохожу до церкви. Это небольшая церквушка стоит совсем недалеко от нашего дома.

Вхожу. Здесь пахнет воском и ладаном. Мерцают свечи и лампадки. Я подхожу к иконе и просто падаю на колени и начинаю беззвучно молиться. Я сейчас не могу вспомнить ни одной правильной молитвы, я просто открываю душу перед этими иконами. И все душевные силы направляю на то, чтобы упросить их помочь моему сыночку, защитить его, вытащить из этой западни.

Проходит время. Я не знаю сколько. Может, час, может, два. Я слышу за спиной шаги, оборачиваюсь. Там батюшка в черной рясе.

– Что у вас случилось, дитя? Скажите.

Из груди вырывается рваное рыдание. Батюшка помогает мне встать, усаживает меня на лавку, садится рядом. И смотрит такими тёплыми, добрыми глазами. И я вдруг не выдерживаю, начинаю говорить. Рассказываю ему все, про мужа, про сына и главное, про то, что теперь не знаю, жив он или нет.

Батюшка берёт меня за руку.

– Понимаю тебя, дитя моё, – кивает. – Знаю, тяжело тебе. Такая участь матерей. Много таких женщин приходит, к сожалению. Помочь сыну ты можешь только молитвой.

– Я бы… я бы всё отдала за него. Я бы поехала к нему.

– Едва ли ты чем-то смогла бы помочь, – мягко говорит он. – Но если хочешь поехать и быть ближе к сыну, я могу тебя взять с собой. Я в ближайшие дни собираюсь туда с гуманитарной миссией, и помощь мне там всегда нужна, – улыбается он.

– Я поеду, – вцепляюсь в его руку. – Поеду. Возьмёте меня с собой?

– Подумай, нужно ли тебе это.

– Нужно. Мне очень нужно. Возьмите меня, пожалуйста! Умоляю!

Дорогие мои, приглашаю вас в еще одну новинку нашего литмоба!

Чарли Ви

– Завтра утром на перевязку. Без опозданий, – говорю я высоченному пациенту, что приходится даже голову задирать.

– Решили еще разок полюбоваться моим задом? – усмехается Неверный.

– У меня богатый жизненный опыт, капитан. И ваш зад у меня не первый, – не моргнув глазом парирую я. – Так что не задерживайте очередь.

Я пришла работать фельдшером в спецназ и рассчитывала на спокойную рутину, бинты и отчеты.

Ровно до того дня, как в мой кабинет завалился капитан Неверный. Здоровенный, наглый и абсолютно уверенный в собственной неотразимости.

Я думала, что укол от столбняка и пара едких фраз отобьют у него желание проверять мои границы.

Но оказалось, что моя холодность лишь раззадорила этого самоуверенного бабника.

Капитан привык, что женщины тают от одного его вида.

А я привыкла не верить мужчинам, особенно, если у него такая говорящая фамилия.

Читать здесь:

Глава 13.

Следующие дни проходят для меня в тягучем, вязком тумане. Я существую, но не живу. Тело движется, выполняет какие-то действия, а внутри меня ледяная пустота и тонкая нить надежды.

Только на ней я и существую.

Да, я убедила себя, что Пашка жив. Потому что иначе даже не знаю...

Вот только новостей о сыне нет никаких. Эта тишина меня убивает, вытягивая последние душевные силы.

Кеша пытался ко мне подойти дважды. В первый раз я просто отвернулась, не сказав ни слова. Во второй сорвалась так, что сама испугалась собственного крика. Не знаю, что он хотел сказать, по его лицу я видела — ничего хорошего, но как только он открыл рот, я заорала:

— Если скажешь ещё хоть слово, я задушу тебя голыми руками!

И видимо, он поверил. Потому что побледнел, как стена, отшатнулся и больше рядом со мной не появлялся.

— Больная, — буркнул он уже из коридора.

Возможно. Мне плевать.

Сегодня я иду увольняться. Работа, которая ещё недавно казалась мне бесконечно важной, сейчас теряет всякое значение. Я захожу в кабинет начальника. Он поднимает на меня тяжёлый, понимающий взгляд. Слухи разлетаются быстро, не знаю откуда, но в больнице уже все в курсе, что случилось с моим сыном.

— Мне нужно уволиться, — говорю я, стараюсь, чтобы голос звучал ровно. — Я уезжаю.

— Надолго? — только и спрашивает заведующий отделением.

— Не знаю.