Торжественно объявляю этот случай исключительным!

— Ев, ты чего? — Даня на автомате руки поднимает. — Не глупи. Я щас все объясню.

Ага!

Сначала доведут до бешенства, сволочи, а потом кричат: ты что творишь, Таранова?!… Опусти оружие, Таранова!

Я вам щас устрою…

Эй, а зачем полиция? Ребят, пистолет ведь не настоящий, или…

Упс.

Товарищ полковник, а вы тут зачем?

Читать здесь:

Глава 6.

Смотрю на Пашку и чувствую, как мой мир трескается ещё раз за этот проклятый вечер. Господи, вырвать бы язык Иннокентию!

Ведь это именно он когда‑то днями и часами уговаривал меня не рассказывать сыну о том, что Кеша ему неродной. Много приводил аргументов, еще больше давал обещаний, и в итоге я сдалась. Да если быть до конца честной, я просто не знала, как об этом рассказать сыну.

Когда мы с Иннокентием поженились, Пашке был всего год. И когда сын начал подрастать, он привык к Кеше, называл его папой. И если бы я решилась открыть сыну правду, нужно было выбрать момент, когда сын уже подрос, чтобы сообщить ему вот такую новость. У меня язык не поворачивался, потому что до определённого момента отец для Пашеньки был очень значим. Сын ему подражал, равнялся на него, и конечно, беззаветно любил. Я просто не смогла разбить сердце сыну, ведь тогда пришлось бы говорить о том, что его настоящего отца уже нет в живых. И, конечно, я не думала, что когда‑то получу вот такую подачу от Иннокентия. Хотя я много чего от него не ожидала. А сейчас вот хлебаю, расплачиваясь за свою слепоту и доверчивость.

Делаю шаг к сыну и даже не знаю, что сказать, чтобы хоть как‑то вырулить, сгладить, вычеркнуть эти слова из воздуха. Я ведь понимаю, врать и дальше теперь бесполезно. Но все же пытаюсь подобрать правильные слова.

Но меня опережает Иннокентий.

— Вот так новость, да? — хмыкает он, цинично усмехаясь, вытирает кровь с подбородка. В этом жесте столько равнодушия, что меня пробирает озноб. — Думал, я тебе отец по крови? Ан нет. Был бы ты мне родным, таким бы долбодятлом не вырос. А я тебя растил, воспитывал, штаны за тобой стирал, уроки с тобой делал, когда твоя мать по дежурствам пропадала. И вот твоя благодарность? Кидаешься на меня из‑за какой‑то девки. А сам ведь из себя ничего не представляешь. Привык за мамкину юбку держаться. А сам дальше курьера точно не прыгнешь. Сессию в институте завалил, сто процентов, и дальше толку с тебя будет ноль. Дури много, а ума нет. Был бы умный, понял бы, что за отца надо держаться и благодарным быть. А ты из‑за какой‑то бабы чуть мне башку не проломил? Не понимаешь, что они все одинаковые. Ты думаешь, твоя мать другая? Как видишь, нет. Сначала делают вид, что святые, а потом оказывается, за спиной у них много грязных тайн. Так что пора бы уже повзрослеть, дурень, и прекратить прятаться за мамкиной юбкой.

Каждое его слово звучит как удар. А я не знаю, как вздохнуть, возразить. Бросаюсь между ними:

— Паша, не слушай его, — отчаянно прошу я. — А ты заткнись! — рычу на мужа. — Как ты можешь так… Ты же обещал.

Кеша только продолжает довольно скалиться, как будто ему доставляет особенное удовольствие наши с Пашкой страдания.

А вот в глазах сына я вижу столько отчаяния, обиды, ярости, что мне становится по‑настоящему страшно за него. Он переводит взгляд на меня и смотрит как на врага.

— От тебя… — сглатывает он с трудом, будто слова царапают горло. — От тебя, мама, я такого точно не ожидал, — пораженно качает он головой, как будто хочет отогнать услышанную правду.

— Паша, послушай меня, Паш, давай поговорим, — тянусь к нему, хочу дотронуться, успокоить, удержать, но он отшатывается от меня, как будто моё прикосновение обжигает.

— Не надо, не трогай меня! — рявкает он, и голос его ломается на полуслове. — Не прикасайся! Я вас всех ненавижу!

Кира, забившаяся в угол, тихо всхлипывает, но на неё сейчас никто не смотрит. Кеша криво усмехается, будто доволен, что наконец‑то сорвал все маски.

— Вот и поговорили, — бормочет он, снова хватаясь за висок. — Хоть какая‑то польза от драки.

Пашка резко разворачивается, идёт к выходу.

— Стой! — бегу за ним.

— Пошли вы все! — кричит он, оборачиваясь. — А раз я, оказывается, нагулянный… Раз мне столько лет все врали, раз мешаю я вам, значит, дальше обойдусь без вас. Забудьте, что у вас есть сын — родной, неродной, похрен. Сам проживу! А заодно разберёмся, дурень я или на что‑то всё‑таки гожусь!

Хлопает дверью так, что сыпется штукатурка. Я срываюсь с места, бегу за ним, вылетаю в коридор. Но он уже сбегает по ступенькам не оглядываясь.

— Паша! — кричу я ему вслед. Голос срывается. — Пашенька, стой, пожалуйста, не уходи, давай просто поговорим!

Начинаю рыдать, но он как будто не слышит, или не хочет слышать. Выбегает в калитку. Ещё секунда, и он исчезает за поворотом.