К моей «потере» памяти тётушка отнеслась весьма деликатно и вводила меня в мир как опытный учитель, давая время увидеть и принять новую жизнь. Она даже переживала, что мы не можем позволить себе обратится к менталисту: услуги такого мага стоили запредельно дорого. Я же, разумеется, только радовалась этому. Никакого желания позволять копаться в собственных моих мозгах местному специалисту у меня не было.

И вот тот самый вечер и та самая «Травиата», которую, пожалуй, и можно назвать отправной точкой всей истории…

Мы были недостаточно богаты, чтобы абонировать ложу на весь сезон, потому места наши были недалеко от ложи бенуара. В эту ложу, расположенную по левую руку от меня, уже после того, как зазвучал оркестр, с опозданием ввалилась довольно шумная молодёжная компания.

Я очень слабо разбиралась в знаках отличия, только понимала, что это – молодые офицеры, блистающие золотом парадных мундиров, явно не бедствующие, так как вскоре капельдинер принёс им шампанское.

***

С Ольгой Александровной отношения у нас сложились доверительные, именно от неё я и узнала, что отсутствие у меня музыкального слуха – штука наследственная.

– Ах, милая Танечка, ничего я в этом не понимаю. И повторить любую, даже простенькую мелодию не смогу. Это у нас по мужской линии в роду передаётся.

– Так, может быть, тогда не стоит ходить в оперу, тётушка? Лишние траты на билеты и извозчика…

– Надо, надо, детка. Нужно восстанавливать старые связи, и ничего лучше случайных встреч в антрактах пока ещё не придумано. Мы слишком бедны, чтобы ездить без приглашения, – вздохнула она. – Так что смирись, это необходимые расходы для твоего же блага.

***

И вот я сижу среди роскошно одетой публики, с интересом рассматриваю туалеты других дам и с любопытством кошусь на каждый шум в ложе офицеров. Один из них настолько нелепо манерен, что слушать голоса со сцены становится не так скучно.

Парню года двадцать три-двадцать четыре, не больше. У него тщательнейшим образом подбриты над верхней губой тонкие усики с вытянутыми в стрелку и покрытыми каким-то воском кончиками. Идеальный пробор и волосы, смазанные то ли маслом, то ли чем-то другим, зализаны так, что, поворачивая голову под определённым углом, он кажется совершенно лысым. Белые перчатки, положенные к парадному туалету, он снял, небрежно бросил их на бархатный бортик и теперь забавляется тем, что рассматривает не певцов на сцене, а дам в зале.

Делает он это несколько демонстративно, периодически чуть оттягивая пальцем нижнее веко на левом глазу и вставляя монокль. Этот самый монокль поблёскивает в полумраке зрительного зала, и я невольно в который уже раз кошусь в ту сторону.

Офицерик ронял монокль раза три или четыре, но стёклышко, прикреплённое к тонкой золотистой цепочке, снова и снова оказывается у него между пальцами, и он небрежно крутит блестяшку, ловя отсвет со сцены и привлекая раздражённое внимание некоторых зрителей.

В какой-то момент после очередного падения он слегка хмурит выщипанные брови и с брезгливым выражением лица вновь подносит монокль к глазу. В этот раз его внимание привлекла молоденькая девушка, сидящая недалеко от меня. Он наклоняется к своему приятелю, что-то шепчет на ухо, кивая в сторону симпатичной шатеночки, которая изо всех сил делает вид, что не замечает нахального взгляда.

А потом произошло то, что заставило приглушённый смех прокатиться по рядам зрителей. Похоже, не только меня раздражал этот фатоватый офицерик. Указывая достаточно широким жестом своему соседу на предмет обсуждения, он излишне резко дёргает рукой, и монокль, сорвавшись с цепочки, пролетает несколько метров над проходом для зрителей внизу и шлёпается аккурат в роскошное декольте пышнотелой пожилой дамы.

Она багровеет и, прикрываясь веером, начинает судорожно искать скользнувшую под шёлк стекляшку, одновременно низким голосом выговаривая что-то сидящему рядом мужу. Муж толст и солиден, его мундир украшают роскошные эполеты, и он бросает короткий хмурый взгляд вверх, на ложу бенуара, где наступила неловкая тишина и видно побледневшее лицо франта.

– Quel scandale!* – возмущённый шёпот дамы звучит довольно громко. – C’est insupportable!**

Как я уже говорила, сцену эту заметила не я одна и по залу прокатился смешок, но после такого фейла офицерик наконец угомонился и до конца акта сидел смирно.

В антракте Ольга Александровна вывела меня прогуляться, и, пока она беседовала с какой-то своей знакомой, краем глаза я видела, как этот самый офицер раскланивался перед недовольной пожилой дамой и её мужем, щёлкал каблуками и приносил извинения.

Не знаю, вернули ли ему монокль, но, судя по роскошному мундиру, муж дамы был каким-то непростым военным, может, даже генералом, и франтику пришлось стоять навытяжку, выслушивая выговор. Его приятель, тот, что сидел рядом, сопровождал его в этих извинениях и со скучающим лицом приносил покаяние вместе с ним.