Ольга Александровна встала и негромко скомандовала возившейся у буфета Глафире:

– А ну-ка, позови Герасима, и пойдём-ка проводим уезжантов наших.

Я сидела, переводя взгляд с тётки на горничную, и видела, что они прекрасно поняли, о чём идёт речь. А я – нет.

Глафира торопливо выскочила за дверь, тётушка огляделась, накинула на тёплый пеньюар ажурный платок, висевший на спинке стула, и вышла за горничной.

Подождав для верности минутки полторы, я тихонько вышла в коридор и отправилась к выходу – туда, откуда раздавались громкие голоса. Впопыхах входную дверь не захлопнули, и я остановилась в холодных сенях, наблюдая через щель разгорающийся скандал.

– …да я столько лет верой и правдой! Да хозяйка покойная мне больше всех верила! Да я только из жалости и осталась, как все поразбежались-то! А вы этакие гадости про меня… Господь покарает за этакое! – голосила укутанная в тулуп и два платка Агафья.

Её муж, который казался на сантиметров десять ниже супруги, молча топтался рядом, у возка, где на сено были выложены большой сундук и несколько мягких тюков, в том числе и тот, в клетчатом платке.

За спиной тётушки возвышался Герасим – здоровенный молчаливый мужик, рядом с которым даже достаточно крупная Глафира казалась изящной и субтильной. Говорила тётушка чётко и раздельно, так, что я слышала каждое слово:

– Или ты добровольно выложишь то, что украла, или я прикажу Герасиму позвать околоточного, и уже пусть он обыскивает вещи, но в таком случае поедете вы не к сестре твоей на квартиру, а в участок. И думай быстрее, Агафья, мне холодно здесь стоять.

– Да грешно ж вам, барыня…

– Прекращай базлать, а делай, что барыня велела, – густым басом вмешался Герасим.

Голос у него был настолько низкий, что даже лошадёнка, запряжённая в сани, нервно оглянулась, а кучер, которого наняли для перевозки вещей, визгливым, каким-то бабским голосом заявил:

– Ты бы, бабонька, с хозяйкой-то не спорила, а, чего велено, сполнила, да и поехали бы мы отсюдава, а нет – сымайте своё барахло, некогда мне тута по морозу животину томить.

В это время Глафира оглянулась, заметила меня в дверях, строго качнула головой и сделала рукой короткий жест, как будто прогоняя надоедливую курицу. Похоже, Ольга Александровна жест заметила и начала поворачиваться. Дверь я захлопнула и торопливо вернулась в гостиную, понимая, что, наверно, юной барышне, то есть мне, присутствовать при скандале не принято.

Прошло не так и много времени, минут пять-шесть, не больше, как Глафира вошла в гостиную, держа в руках тёплый тулуп, и торопливо проговорила:

– Накиньте-ка на себя, барышня Татьяна, да пойдёмте туда.

К месту спора я отправилась с большой охотой: очень уж интересно и непонятно было всё это. На Ольге Александровне уже тоже красовался тяжёлый тулуп, а Герасим держал под уздцы лошадку, не обращая внимания на наскакивающего на него мужичка, требующего отпустить животину.

– Татьяна, будь добра, подскажи, из какого тюка теплом веяло.

– Вон из того, клетчатого, – я указала на лежащий с краю свёрток.

Тётка взглянула на Агафью и произнесла только:

– Ну…

– Да, может, случайно как-нибудь зацепилось, чай сколько лет в доме прожили, никогда никаких жалоб на меня не было, а туту собирались впопыхах, мало ли как там вышло… – бормотала Агафья, развязывая злополучный тюк и вываливая на всеобщее обозрение кучу старых юбок, ношеных застиранных рубах и прочего тряпья. – Вот, пожалуйста. Не господские вещи, всё мои да мужние! Никаких тут ваших богатствов нету, только обтрепали имя моё честное да обпозорили всяко, и защиты бедному человеку нету!

Это был момент, когда даже Ольга Александровна растерялась. Обыскивать чужие вещи она, безусловно, не могла. А Агафья, нисколько не стесняясь застывших возле распахнутых ворот прохожих, только повышала голос:

– Сколько лет отслужила, а всё неугодная! Этакого б позору барыня покойная ни в коем разе не допустила! Смотрите, люди добрые, как честную женщину ни за что срамотят!

– Таня, ты уверена, что не ошиблась насчет тепла? – негромко спросила тётушка.

Я придвинулась к телеге чуть ближе и ответила:

– Нет, не ошиблась. И сейчас вот отсюда жар этот колючий идёт. Странно только, что на морозе пара нет над ним.

Агафья продолжала верещать, прохожих в распахнутых воротах добавилось, а Ольга Александровна громко и чётко произнесла:

– Последний раз говорю: или отдай добром, или велю околоточного позвать!

– Да я… да что ж это делается-то, люди добрые!

– Да что вы, барыня, с этой… церемонитесь! – осторожно отодвинув меня в сторону и оттолкнув голосящую Агафью, к телеге придвинулась Глафира, сгребла весь свёрток и широким жестом швырнула прямо на снег.

Агафья захлебнулась на полуслове, испуганно глядя на рассыпанное тряпье, а я подошла и указала на свёрнутые в клубок шерстяные чулки

– Вот отсюда жар идёт, тётушка.