Она пока не очень-то понимает взрослых, но знает: то, что он сделал, — неправильно. Даже мама с папой никогда не трогали её там, где её щупали большие руки дяди. Больно не было — и всё равно было плохо.

И это запрещено, она знает. Ей было очень стыдно, и она твёрдо решила никогда-никогда не рассказывать об этом маме и папе. Те наверняка подумают, что она плохая девочка, раз сделала такую гадость. То, что он ей приказал. Это она понимает ещё меньше. Он вдруг начал издавать совсем странные звуки, а когда она в испуге отдёрнула руку, разозлился и сказал, чтобы она сейчас же продолжала.

Тогда ей стало ещё страшнее, и она сделала, что он хотел.

Пока в какой-то момент…

Что-то мешает ей думать дальше. В голове вдруг становится пусто. Как будто учительница стёрла губкой доску. Всё чёрное. Вот и хорошо.

Какой-то звук заставляет её вздрогнуть, хотя где-то то и дело трещит или шуршит. Она сворачивается ещё плотнее и стягивает у подбородка два края вонючего одеяла. Только бы он не вернулся.

Она не знает, сколько прошло с тех пор, как он снова ушёл. Не знает и того, сколько уже заперта в этой тёмной яме. Наверняка много часов.

Он принёс ей пакетик печенья, шоколад и сок. Она съела почти всё разом, потому что страшно проголодалась. А потом её так жутко затошнило, что вырвало.

Вот! Опять звук. Ближе и громче. Её начинает трясти, она хнычет. Он снова здесь. Она слышит его шаги над собой, потом щелчок и сразу за ним — визг петель: он откидывает крышку.

— Нет, пожалуйста, не надо, — тихо лепечет она, но толку никакого.

Она зажмуривается. Можно и не смотреть — слышно, как его огромные ступни становятся на перекладины лестницы и те скрипят под его весом.

— Привет, моя сладкая, — говорит он, и её тут же снова начинает мутить.

Потом она слышит звук, которого не ждала и который на короткий миг дарит ей надежду. Тихое хныканье, и оно не из её рта — в этом она совершенно уверена.

Она медленно поднимает голову и щурится: в руке у него лампа.

Он не один.

Его лицо кривится в жуткой гримасе.

— Глянь-ка, сладкая, я привёл тебе компанию.

Самые свежие детективы и триллеры — на торрент-трекере «NoNaMe Club»

Глава 41

ГЛАВА 41

В квартире Макс рухнул на диван и закрыл глаза.

Оставь меня в покое. Пожалуйста. Всё кончено.

Кто пробирается ночью на частную парковку и царапает чужую машину угрозой — а потом пишет «пожалуйста»? Не вязалось.

Зачем рисковать, что тебя поймают за порчей автомобиля, вместо того чтобы черкнуть пару строк на листке и бросить ему в почтовый ящик? И почему это послание досталось именно ему, а не Менкхоффу? Или кому-нибудь ещё из полиции?

Вопросы, одни вопросы. Макс ломал над ними голову, но ответов не находил. Он вспомнил светлую косу, которую успел разглядеть. Лени на фотографиях тоже была светловолосой. Но не она одна.

Наконец он поднялся, прошёл на кухню и налил себе белого вина. Вернувшись в гостиную, глянул на время на экране смартфона и позвонил Менкхоффу.

— Макс! — отозвался тот. — Что стряслось?

Макс рассказал, что с ним произошло.

— Это прямо сейчас случилось?

— Нет, около часа назад.

— Чёрт! Чего же ты звонишь только теперь?

Вопрос был справедливый.

— Потому что… потому что сначала всё обдумывал.

— И на это ушёл целый час?

— Да брось ты, какая теперь разница. Тебя только это и интересует?

— Светлая коса, говоришь?

— Да, выбилась из-под капюшона.

— Ну? И что думаешь?

Макс на миг замялся, но деваться было некуда — придётся сказать Менкхоффу всё как есть.

— Такую косу я недавно уже видел. У Алины Боренс.

— Хм… когда я видел её в последний раз, волосы у неё едва доходили до ушей. Правда, было это давненько, она тогда совсем птенцом была. Что ж, тогда стоит взять барышню в оборот.

— Не уверен, что это удачная мысль.

— Да что с тобой такое? — вскинулся Менкхофф. — Кто-то царапает тебе машину словами «оставь меня в покое, всё кончено», что явно связано с делом. Ты её замечаешь — она пускается наутёк, и ты видишь длинную светлую косу. И вот тебе Алина Боренс — с длинными светлыми волосами и завязанная в это дело по самые уши. В чём загвоздка?

— Но как ей было добраться сюда из Кёльн-Брюка? Это пятьдесят километров.

— А я почём знаю? На электричке? На автобусе? Автостопом? Способов хватает.

Макс хотел было сказать, что считает Алину глубоко травмированной, что одна светлая коса ещё ничего не доказывает и что всё может обернуться бедой, если девочка почувствует себя несправедливо обвинённой. Но тут в ушах снова зазвучали слова Бёмера: если что-то выглядит как апельсин…

По крайней мере, выглядело, пахло и было на ощупь как апельсин.

— Ладно. Сейчас половина двенадцатого. Завтра с утра пораньше съезжу и поговорю с ней.

— Э, нет. Через полчаса встречаемся и едем к Боренсам вместе.