Женщина опускается на колени рядом со мной. Сметает снег с моего лица. Прикладывает ладонь ко лбу. Трёт щёки. Больно-то как! Пытаюсь от неё отбиться, но она перехватывает слабую, детскую ручонку.

–– Смотри-ка. Боевая. Терпи, пока совсем не замёрзла. Знаю, что больно. По-другому нельзя. А это у нас что?

Её взгляд прикипел к проклятому браслету. Она пытается стянуть его с моей руки. Да, пожалуйста, заберите его! Во имя всего святого! Заберите, и быть может, этот дурацкий сон закончится. Быть может, тогда я смогу вернуться домой. Но эта сволочь не поддаётся.

Женщина усмехается.

–– Заговорённый, значит. А ты непростая девочка. Как же ты здесь оказалась, бедняга? Да ещё и почти раздетая... Выбросили тебя, похоже. На смерть привезли. Что же мне делать с тобой? Не донесу я тебя…

Она поднимается, а я даже рукой не могу пошевелить, чтобы вцепиться в её плащ. Губы замёрзли настолько, что не могу ими пошевелить, чтобы молить не бросать. Только из глаз выкатились слёзы и покатились по щекам. Мутным пятном она уходи и растворяется в белом мареве.

Со странным равнодушием понимаю, что она бросила нас… Нам конец. Теперь точно.

Но женщина возвращается, таща за собой огромные еловые ветки, больше похожие на колючие лапы.

— Духи привели меня сюда не зря, дитя. Награда ты моя или кара, но умереть я тебе не дам.

Она укладывает моё замёрзшее, скрюченное тельце на еловые ветви, с силой пытается разжать мои пальцы, чтобы забрать щенка. Но я только крепче прижимаю к себе рычащий кусочек шерсти.

–– А-а, Один с тобой, –– незнакомка в сердцах сплёвывает в снег. –– Выживет, будет тебе охраной, а сдохнет –– закопаем.

Поверх меня ложится тёплый плащ и Ранвейг тащит нас через весь лес в свой маленький, тёплый домик…

––––

Вульф тихо скулит, лижет мою щёку шершавым языком.

Я вздрагиваю и открываю глаза. Наверное, я снова стонала во сне. Но сейчас я в безопасности. В домике Ранвейг. Дрова в очаге уютно потрескивают. Тепло. Уютно.

Я в этом мире уже десять лет. Десть долгих, трудных и неимоверно интересных лет. Быть может, папа мне позавидовал бы. Я знаю то, о чём ни один историк моего мира не знает. Даже не догадывается. При воспоминании о родителях, сердце привычно забилось быстрее, а душу сковала тоска.

Ранвейг знала, что я пришелец. Девочка-восьмилетка оказалась слишком умной не по годам и болтающей иногда о таких вещах, о которых старая Ранвейг и знать не знала. А уж какие слова иногда слетали с детских губ…

Ранвейг оказалась знахаркой, и учила меня всему: какие и когда травы собирать, как сушить, как зелья варить, заговоры читать. Я научилась разделывать туши животных, и меня давно не выворачивает от одного вида убитого зайца в зубах волка. Научилась говорить с Луной и слушать лес.

А когда в двенадцать с первой кровью у меня вдруг проснулась магия, Ранвейг схватилась за голову.

–– Никому, Эйрин! Никому не раскрывай свой дар. Люди алчные. Они захотят присвоить тебя себе. Ты станешь хуже раба. Потому что у раба есть надежда на свободу, а у тебя её не будет! Никогда! Твой дар –– твоё проклятие. Помни это всегда!

Моя милая, старая Ранвейг. Два года назад её не стало. Не помогла даже моя магия. Никто не живёт вечно, и Хель вежливо пригласила её к себе. Мы остались с Вульфом одни.

Я живу так же, как жила Ранвейг. Варю зелья, делаю сборы трав, лечебные мази. Иногда добавляю крохи своей магии, чтобы работало лучше. Слух обо мне прокатился далеко по стылой земле. И когда я прихожу на базарное место со своим мешком за плечами, ко мне тут же со всех сторон спешат люди. Можно сказать, что я неплохо устроилась в этом суровом мире суровых людей.

Обнимаю волка крепче. Он — единственное, что связывает меня с тем проклятым днём. Маленький раненый волчонок, которого Ранвейг спасла вместе со мной.

— Мы с тобой одной крови, серый, — шепчу ему в шею. — Оба не от мира сего.

Волк тихо фыркает и что-то рычит на своём, волчьем.

А я лежу, глядя в полыхающий огонь, и думаю, что впервые, забывшись, я показала свою магию Сигульду. Ох, зря…

Глава 14.

Утром Вульф разбудил меня. Потянулся, выгнув спину дугой, зевнул так, что клацнули зубы, и наступил мне лапой прямо на живот.

— Ой! Вульф, скотина...

Волк невозмутимо встал, потряс ушами, потянулся и снова улёгся. Наверное всю ночь смирно лежал, мой сон сторожил. Замаялся. У хозяйки тоже каждая косточка ноет после ночи на шкуре. Надо что-то придумать.

Я села, разминая затёкшую шею. Огонь в очаге почти догорел — красные угли едва тлели. Надо подбросить дров. Надо поставить воду. Надо... Я поднялась, и взгляд сам метнулся к кровати.

Пустая…

Я смотрела на примятую подушку, на скомканное одеяло. На то место, где ещё вчера лежал беловолосый великан.

А нету. Ушёл.

Вот так просто — встал и ушёл. Не попрощался. Не сказал ни слова. Выздоровел, получил, что хотел, и был таков. Мы в ответе за тех, кого притащили... а они — нет.