–– Я потом тебе скажу, вёльва. Когда уходить буду. Ты необычная, Эйрин. Совсем не похожа на других женщин.

Хочется спросить: «А много ты их знал, других женщин?» Но прикусываю язык. Не моё дело.

— Ешь, давай. Остынет. А потом спать. Тебе отдыхать нужно.

Он послушно доедает кашу. Пока мою миску, Сигульд засыпает. Это хорошо. Тихо подхожу, поправляю на нём одеяло. Он дышит ровнее. Это хорошо. Значит, зелье работает, магия помогает. Выживет.

«А потом уйдёт», — напоминаю себе. — «И хорошо. Мне не нужны в жизни красивые воины с белыми волосами и глазами цвета бури».

Но почему-то от этой мысли становится немного грустно.

Вульф лежит на оленьей шкуре у самого камина, но глаза держит полуоткрытыми. Следит за спящим чужаком.

«Я тебе не доверяю, мужик», — будто говорит взгляд волка.

Подхожу к нему, глажу по лобастой голове.

— Спасибо, серый. Хорошо сегодня поработал. Мясо нежное, сочное.

Вульф довольно фыркает и совсем закрывает глаза. Устал, бедняга. Всю ночь не спал, сторожил чужака. А утром ещё и на охоту сходил.

Я сажусь на лавку у стола, подпираю голову рукой. День только начался, а я уже устала. Надо бы травы перебрать, зелья свежие наварить. Рана у воина глубокая, заживать долго будет. Значит, и гостить он у меня будет не один день.

Вздыхаю тяжело. Ну что ж... сама притащила. Теперь мучайся.

День обещает быть длинным...

Глава 8.

Три дня… Три дня я, как в колесе: варю зелья, меняю повязки, выпускаю целительную магию в упрямую рану на боку беловолосого великана. Три дня он мечется в жару, стонет сквозь сон, а я сижу рядом и вытираю пот со лба, вливаю горькие отвары в его бледные губы.

Вульф лежит на своей оленьей шкуре и внимательно смотрит жёлтыми глазами. Недоверчиво. Настороженно. Ждёт, когда чужак уберётся прочь из нашего дома. Иногда уходит на охоту.

«Я тоже жду», — вру себе, глядя на спящего воина.

И в груди странно сжимается, когда представляю, как он уйдёт. Такие надолго не остаются. У него везде –– дом. Окрепнет — и уйдёт. И снова будем только мы с Вульфом. Тишина, травы под потолком, треск огня в очаге...

Мотаю головой. Хватит об этом.

На четвёртое утро, когда я подхожу к кровати с очередной миской зелья, Сигульд распахивает глаза. Ясные. Без мути жара. Смотрит на меня и улыбается слабо:

— Доброе утро, птичка.

Так и замираю с миской в руках. Сердце делает странный кувырок.

— Доброе, — выдавливаю из себя. — Как себя чувствуешь?

— Живым, — хрипло отвечает он. — Благодаря тебе.

Ставлю миску на табуретку, прикладываю ладонь ко лбу. Тёплый. Жар отступил! Значит, магия сработала, зелья помогли. Вот и пошёл он на поправку.

— Голодный? — спрашиваю строго, пряча облегчение.

— Очень, — признаётся Сигульд. — И грязный. Чувствую себя как... — он морщится, подбирая слово, — как после недели в походе.

Усмехаюсь:

— Ну, ты и есть из похода за смертью. Несёт от тебя, воин, прямо скажем, неважно.

Он смеётся — и тут же морщится, хватаясь за бок.

— Не смейся, дурень, — легко бью его по лбу. — Рана ещё свежая. Разойдётся — опять лечить буду.

— Как скажешь, вёльва, — послушно кивает он и рассматривает меня.

А я разглядываю его. Побледневший, исхудавший за эти дни, но глаза живые. И снова эта улыбка, что меняет всё его лицо.

— Ладно. Сначала поешь. Потом помоем тебя. А то мой волк уже устал лапами нос закрывать.

— Ты всегда так прямо говоришь? — удивляется Сигульд.

— А что врать? — пожимаю плечами. — Зачем?

Он снова пытается засмеяться, но вовремя останавливается, поймав мой строгий взгляд. Но всё же насмешливо фыркает.

Снова кормлю чужака наваристой кашей из зайчатины. Хороший у меня волк. Кормит нас. На этот раз Сигульд есть сам, с аппетитом, довольно урча, как кот.

Когда миска пустеет, он откидывается на подушку и выдыхает:

— Спасибо. Я... не знаю, как отблагодарить тебя за всё.

— Хватит об этом, –– забираю миску. –– Лучше скажи —встать сможешь? На кровати мы тебя точно не помоем.

Светлые брови подскакивают вверх:

— Ты... собираешься мыть меня?..

Глава 9.

Вопрос викинга заставляет меня улыбнуться.

— А кто ещё? — поворачиваюсь к нему. — Вульф? Он воду греть не умеет. Он только глотки умеет рвать.

Волк, услышав своё имя, фыркнул у двери, будто оскорблённый подобным предположением.

Сигульд не смущается. Наоборот — в глазах появляется что-то озорное.

— Ну что ж. Раз ты так настаиваешь, птичка. Буду только рад. Давно меня женские ручки не касались.

Похоже, моя Белоснежка кокетничает.

— Я тебя уже раздевала, — напоминаю жёстко. — Лечила. Твоё тело я уже видела. Так что не воображай себе особо.

— Я? Воображаю? — он улыбается шире. — Разве что совсем немного. Ладно, — сдаётся Сигульд, хотя в глазах всё ещё пляшут чёртики. — Попробую встать.