Я принимаюсь теребить край скатерти, потому что смотреть на него кажется слишком бесцеремонным. Или, может, я просто трусиха. Мне тяжело видеть чужую боль, и я думаю, что разговор вот-вот примет очень личный оборот.

— Я должна извиниться за то, что считала, будто твоя жизнь – это сплошные бабочки и радуги. Мне неловко, что ты, наверное, часто сталкиваешься с подобным. С предположениями о том, кто ты. С осуждением.

Пальцы Кэма барабанят по скатерти.

— Спасибо. Но это был не вопрос.

Откуда он знает, что я хочу о чем-то спросить? Наверное, оттуда же, откуда знает и большинство других вещей: он наблюдателен.

Я хочу спросить его, счастлив ли он. Хочу спросить, есть ли у него настоящие друзья. Это ли он имел в виду, когда сказал, что мы никогда не будем друзьями – потому что всем что-то от него нужно, включая меня.

Как я могу честно заявлять, что хочу быть его другом? Настоящая дружба не строится на том, что, как вам кажется, вы можете из нее извлечь. Она строится на уважении к человеку, достаточном для того, чтобы позволить ему быть тем, кто он есть. Настоящий друг – это тот, кто говорит: «Я с тобой» — и доказывает это.

До меня доходит, что Кэм, вероятно, лучший друг из всех, что у меня когда-либо были.

— Lass, — резко произносит он.

Глаза щиплет. Я качаю головой и делаю глубокий вдох, пытаясь успокоиться.

— Дай мне минутку, — хрипло говорю я и делаю большой глоток из стакана с водой. Через несколько мгновений, в течение которых я быстро моргаю и хватаю ртом воздух, я нахожу в себе силы встретиться с его обеспокоенным взглядом. Если бы только мой голос не дрожал.

— Я думаю, ты потрясающий человек. Я ценю все, что ты для меня сделал. Весь этот проект с Майклом… это многое значит. Я не принимаю твою помощь как должное. И прости меня за все те глупости, что я тебе наговорила, за все те разы, когда я была саркастичной или дерзкой. Я не пыталась быть злой. Я просто…

— Ты просто была собой, — тихо заканчивает Кэм, когда я безуспешно пытаюсь подобрать правильные слова.

Когда я киваю, чувствуя себя несчастной из-за того, что приходится это признавать, он улыбается.

— Можешь перестать заниматься самобичеванием. Я знаю, что ты меня ценишь. И мне нравится твой острый язычок. Мне нравится, что ты чувствуешь себя со мной достаточно комфортно, чтобы хорошенько меня отчитать. Знаешь, мне это нужно. Чтобы кто-то проткнул мой воздушный шарик, когда он слишком раздуется.

Я нервно смеюсь.

— С тех пор как ты встретил меня, твой воздушный шар, наверное, весь исколот.

Он тоже смеется – тихо и довольно.

— Ага. Но настоящий друг – это тот, кто вонзает тебе нож в грудь.

— Это Оскар Уайльд.

— Не смотри на меня так удивленно, lass. Я читал Оскара Уайльда. Ты же не думала, что я просто очередное смазливое личико?

Мы обмениваемся улыбками поверх клетчатой скатерти.

— Значит, мы друзья.

Кэм со смешком качает головой.

— Почему тебе так важно навесить на эти отношения ярлык?

Потому что альтернатива друзьям – это либо враги, либо любовники.

Я натянуто улыбаюсь, но ничего не отвечаю, в глубине души зная: я лучше умру, чем буду враждовать с этим человеком.

Так что, если мы не друзья и не враги, остается только один вариант.

ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ

Мы с Кэмом наслаждаемся долгим обедом, безостановочно болтая обо всем и ни о чем. Он дает мне еще несколько советов по поводу Майкла, я засыпаю его вопросами о Шотландии, он сообщает, что мы переходим от кардиотренировок к силовым, а я говорю ему, что сбросила еще несколько килограммов. Мы провели в ресторане почти два часа.

Где-то на задворках сознания я говорю себе, что Порция разрешила мне задержаться на обеде, но на самом деле мне просто не хочется возвращаться в офис. Мне слишком хорошо. Я тяну время, задавая Кэму вопрос за вопросом, пока он со смехом не спрашивает, уж не пишу ли я его неавторизованную биографию.

— Да. Я назову ее «Человек-гора без маски». Она мгновенно станет бестселлером.

— Ладно. Я одобряю. Но только если ты включишь туда сонет о моих глазах.

Наши взгляды встречаются и замирают. Я отвожу глаза первой, заливаясь краской.

У здания офиса он спрашивает, не хочу ли я, чтобы он поднялся со мной, но я отказываюсь. Перед глазами уже стоит картина: толпа пускающих слюни женщин, выстроившихся у стойки ресепшена в ожидании, когда он выйдет из лифта, чтобы наброситься на него.

Мы обнимаемся на тротуаре, и Кэм уезжает. Я стою и машу ему вслед, пока такси не сворачивает за угол и не исчезает из виду. Затем я захожу в здание и поднимаюсь на лифте, готовясь к тому, что может ждать меня на тридцать третьем этаже.

А там кровавая бойня.