Птицы переглядываются.

— Так это же твой сон, — говорит самец, Гетли. — Я даже не знаю, был ли у нас этот разговор.

— Этот разговор у нас был, — восполняет самка, Готи. — Или, по крайней мере, у нас их было столько, что этот — сносное их подобие. Слушай, это не кончится, пока ты не сделаешь то, чего она хочет.

— Ведьма?

— Раз уж придётся. — Гетли пожимает плечами.

— Но почему я?

— А кто ещё есть? — спрашивает её Гетли. — Мы пробовали с твоим дедом. А кроме вас двоих…

— Не дед он ей, — перебивает его Готи.

— В чём и парадокс, — соглашается он. Они оба разом склоняют головы набок, глядя на Лифф, — двое, слагающие единый жест языка тела. Затем Гетли снова клюёт воду, пуская новую вереницу ряби, и это привнесённое новшество превращает в мешанину те вечно расширяющиеся-и-тающие кольца.

— Видишь? — спрашивает её Готи.

— Скажи ему, чтоб перестал. — Если бы только Гетли перестал вмешиваться, до чего же спокойно было бы всё вокруг.

— Ты можешь его остановить, — указывает Готи. — Сама знаешь.

Она открывает глаза. Хотя это и не совсем пробуждение. Будто она соскользнула из одного сна в другой. Садится в чужой постели в чужом доме, пытаясь вспомнить, где она. Снизу доносится приглушённый гул голосов. Другая ферма — не та, где она выросла с родителями, с дядей, в которой родилась и помнит, как закладывали фундамент. Она узнаёт голос Миранды и её друзей — прочих чудаков, дальних фермеров. Поодиночке странных, но объяснимых, а вместе, как одна компания, — попросту слишком много странности в одном месте.

Крадётся до середины лестницы, слушает, как они говорят, — их слова то понятны, то нет; есть некая непривычность в том, как произносятся привычные вещи. Будто они вовсе не здешние, а выучили некий родственный язык где-то ещё. Секкеры? Вот только Миранда это отрицала, и Лифф уверена, что дело не в том. Миранда и остальные толкуют не о том, чтобы красть свиней, разорять амбары или даже убивать советников и подстерегать путников. Они толкуют о вещах, к которым привязаны слова, каких Лифф даже не знает.

Когда их разговор снова сползает к теме Лифф, они препарируют её, как жертву болезни, пытаясь понять, что с ней не так. Они говорят о её семье противоречиво — о родителях живых и мёртвых, о старом-престаром человеке, который никак не может быть тем, кем она его называет. Лифф охватывает ужасный миг головокружения, потому что она не может оспорить ни одной их логической выкладки — из тех, что слышит и понимает. Если посмотреть вот так, она не имеет смысла. В самой её сердцевине — жуткий экзистенциальный изъян, и их будничные отмахивания и переоценки заставляют её страшиться за самое своё бытие.

Она возвращается в спальню и распахивает ставни. Небо снаружи ужасающе тёмное, звёзды и луна проглочены тучами Послегрозья, а дождь жалит ей лицо.

— Они здесь, — говорит она ночи. — Но я не могу привести их к тебе.

— Что ты делаешь? — спрашивает Миранда из дверного проёма. Лифф взвизгивает и подскакивает, едва не выпадает из окна, но Миранда вдруг оказывается слишком близко и хватает её за плечо. У Лифф мгновенно вспыхивает в уме образ: Миранда как нечто чудовищное. Ужасное, непостоянное, лица всплывают к поверхности и визжат о своей единичности, прежде чем их пожирают и вновь заталкивают вглубь. Она снова чуть не вылетает в окно, пытаясь вырваться. Ждёт, когда то мягкое участие спадёт с лица женщины и обнажит злокозненность под ним. Вот только оно так и не спадает, и Миранда отпускает её и отступает, а затем опускается на колени, чтобы казаться менее грозной. Произносит имя Лифф, хочет знать, что не так. И вот она снова просто учительница Лифф. Она никогда не была ничем, кроме как доброй и понимающей. Она всегда обращалась с Лифф скорее как со взрослой, чем её родители, и уж точно больше, чем дядя Молдер. Всегда была рядом, с тех самых пор, как пришла с дальних ферм. Или откуда там она пришла.

— Откуда… — ты? Стоит Лифф задать вопрос — и он уже наружу. И если она не Секкер, как утверждала, то, может, она одна из загадочных Стражей? Ведь наверняка больше ничего и нет. И всё же Лифф ужасно боится, что есть и третья категория. Такая, о которой ни разу не заходило речи за всё её подслушивание, потому что взрослые о ней даже не знают.

— Я думала, ты проспишь до первого света и дольше, — мягко говорит Миранда, — после всего, что ты пережила. Как ты себя чувствуешь?

— Нормально. — Слишком оборонительно; думает о том, как тихо она себя вела — и всё же её услышали, как она встала с постели, как открыла ставни. Теперь Миранда идёт к окну, чтобы затворить ставни. Останавливается на полпути.