По определению, не мысля, мы ими быть не можем. Но, пропуская через себя записанные методы философов из доступных нам данных, — будь мы философами, наше нынешнее положение было бы уникально поучительным. Будучи разом и запертыми внутри этих событий, и способными видеть их извне, мы обладали бы уникальной точкой зрения.

Взглядом с высоты птичьего полёта, можно сказать.

Можно. Я бы до такого не опустился. И, будь мы философами, знаешь, какой была бы наша первейшая эмоция перед лицом столь богоподобной панорамы?

Сгораю от нетерпения узнать.

Что она до крайности досадна, потому что всё это всеведение лишь означает, что мы способны куда полнее оценить всякий раз, как что-то идёт не так.

Наблюдая, как Лифф приходит домой, лениво любопытствуя, кто её встретит. Родители, живые или мёртвые, дядя, наличествующий или отсутствующий. Дед, анахроничный или же нет. Две птицы опускаются на крышу фермерского дома посмотреть, как девочка входит внутрь.

Когда сойдёмся мы втроём опять, а?

По традиции — когда отгремит вся кутерьма, согласно тем культурным пробным камням, что мы унаследовали от Рене Пеппер.

Стало быть, под самый конец. Уместно. Полагаю, это означает какое-то ожидание. Но в то же время — никакого ожидания вовсе. Иногда «завтра» — это просто «сегодня», которое потерялось.

ЧАСТЬ 9 БЕСКОНЕЧНОСТЬ В ГОРСТИ ТВОЕЙ РУКИ

Миранда, на орбите Имира

Недавно

9.1

Странный сигнал поставил их в тупик. Наиболее скептичные члены экипажа ещё какое-то время упорствовали, прежде чем их вообще удалось убедить, что это сигнал. Он был захлёстнут фоновым шумом вселенной, заглушён даже скудным человеческим трафиком с мира внизу. Если бы не птицы, они бы никогда не заметили его в этом электромагнитном гвалте. Не более чем призрак, вплетённый в грандиозный гобелен космического шипения и треска, как единственная золотая нить в гобелене.

И не человеческий. Или, по крайней мере, он не совпадал ни с одним сигналом в записях — ни времён Керн, ни «Энкиду». Ничем, что использовали бы Осьминоги, ничем портиидским. Продукт чуждого миропонимания, различимый вообще лишь потому, что электромагнитные волны работают только определённым образом. Самые пределы вселенной — ровно настолько общая почва, чтобы он обратил на себя их внимание.

Поскольку их культура в значительной мере опиралась на научный метод, а никому не хотелось выглядеть дураком, они провели немало времени, пытаясь его опровергнуть. Вселенная полнилась вещами, что казались исполненными умысла, — пока не оказывались всего лишь голосом бездумной небесной механики. Всё слишком регулярное, вероятно, было природным — как постоянный хронометраж пульсара. Всё слишком случайное, вероятно, было природным — не более чем контурами в персиковом пушке фонового излучения. У сигнала, в который верили Врановые, был источник, и источник этот совершенно определённо находился внутри — или в непосредственной близости от — той человеческой колонии, что почти его заглушала. Эта триангуляция была едва ли не единственным, в чём они были уверены.

Подозрительная близость поднимала призрак сотни других возможностей, которые надлежало исключить, прежде чем хоть кто-то всерьёз заговорит о чуждой разумности. По мнению Миранды, все слишком уж долго гонялись за объяснениями-блуждающими-огоньками. И всё же сигнал не иссякал. В конце концов единственным выводом, что кому-либо оставался, было признать то, что Врановые просеяли из статики. Сигнал был. Он был спорадическим — умолкал на долгие периоды, затем оживал краткими всплесками. Он использовал такие длины волн электромагнитного спектра, что не потревожили бы радиоприём местных. В нём были повторяющиеся элементы. Были вариации на определённые темы. Ничто из этого никому из них ничего не говорило. Миранда перебрала все разнообразные точки зрения, какие могла привлечь. Но всё же ничто в нём не было даже отдалённо знакомо никому из них.

Птицы были в таком же неведении. Именно то, что он ни с чем не вязался, и приводило их в такое смятение. Это был фрагмент. Они пытались выдвинуть гипотезу о том целом, от которого он был отломлен, и им недоставало данных.