— Просто впусти меня, Миранда, и я всё это улажу! — доносится голос Ведьмы. — Но вы все мне нужны. Мне нужно, чтобы вы стояли смирно и перестали вмешиваться, пока я всё улаживаю.

Миранда оседает на пол, обхватив себя руками, совершенно сражённая.

— Это я, — шепчет она. Лифф не может удержаться. Она может лишь подбежать к учительнице и попытаться её утешить, не зная как.

— Это не твоя вина, это моя, — говорит она. — Это я позвала её сюда. Прости меня!

Но Миранда ушла за пределы всего этого. За пределы даже какой-либо прямой реакции на Ведьму.

— Это происходит снова, — выдавливает она, дрожа, уставившись на свои руки, будто ожидая, что они расплывутся в грязь, точно как те твари там, снаружи. — Я потеряла контроль. Я воплощаюсь… я воплощаюсь… — Устремив отчаянный взгляд в пустое лицо Лифф. — Я развоплощаюсь. Помоги мне.

Порция стреляет снова, всё так же без толку. Женщина из камней, грязи и скрученной мёртвой растительной массы теперь у окна, склоняется внутрь. Её форма затвердела, стала менее аморфной. Лифф видит гребни и пластины её скафандра — иной конструкции, чем у деда, но основанной на тех же принципах. Лицо её плоское — лицо чужачки из чужого края, из иного времени.

— Я вам нужна. — Снова чуждые слова и беспомощно-непроизвольный перевод Миранды. — Мы все вам нужны. Впустите нас. Или выходите наружу, вы все. Выходите наружу, и давайте покончим с этим. Нам нужно снова быть вместе.

Миранда издаёт ужасающий звук, будто выкручивают саму её душу; спазмы сотрясают её, будто она пытается исторгнуть что-то из своего тела. Глаза налиты кровью, слишком широко раскрыты. На губах кровь — там, где она искусала собственный язык, пытаясь удержать слова внутри.

Кулак из камней и грязи бьёт в дверь. Фабиан мечется бочком по столешнице. Порция спокойно перезаряжает.

Лифф встаёт.

8.6 Миранда

Потому что это она. Миранда. Всё это. Она знает каждое лицо, сколь угодно грубо слепленное. Она знает Эрму Ланте и Мешнера, Рани, Лортисс и Балтиэля и всех прочих — все эти несостоявшиеся осколки, что силятся высвободиться из засасывающей земли. Как она могла забыть их всех — до сего мига? Она знает и остальных — снующих и скользящих, клубки сплетённых щупалец, что раздирают себя снова и снова.

Что-то ужасающе неладно на Имире — том месте, куда она отправилась, потому что это было приключением. Так давно у этого слова не было иных оттенков, кроме положительных. Ровно как имирские колонисты позволили себе забыть десятки тысяч, брошенных на холодную смерть на орбите, лишь бы их дети могли жить, — ровно так и Миранда позволила себе забыть все те губительные стадии, что она прошла, прежде чем смогла взглянуть на себя в зеркало и назвать себя Мирандой. И вот теперь она вдавливает ногти себе в лицо и не может толком понять, почему плотность её плоти просто не потечёт и не растает под кончиками пальцев. Почему она не проламывается сквозь тонкий налёт человечности к сочащемуся ужасу под ним. Этот ужас — она сама, и она видит себя человеческими глазами. Человеческими — с большой буквы. И так и этак, с большой ли, с малой ли буквы, это ужасно. Люди всё-таки нашли способ перекинуть мост через эту пропасть и позволить ей быть одной из них; разделить с ней бесконечные чудеса космоса. Они доверились ей — той, что даже не «она», а ползучий хаос из «них». Они позволили ей стать частью их большего многообразия, не поглотив его всё попросту в своё хищное единообразие, — а она их подвела. Она даже не знает как, но улика поднимается из земли там, снаружи. Улика нависает, уродливая, у окна, с тысячелетия как мёртвым лицом Эрмы Ланте, биолога сгинувшей нодианской экспедиции. Потому что, хотя она и не была первой и не была тем человеческим телом, что разнесло заразу (она, она сама, они, эту заразу) дальше по свету, — всё же почему-то они всегда откатываются именно к Ланте. К Ланте, той личине, что они носили тысячи лет, пока брели, строили и ходили кругами по своему родному миру Ноду.

Миранда — человеческое представление о Миранде — плавает пеной накипи поверх её ума, и теперь она вспоминает великую бездну первозданной жижи под ним, бурлящую и вскипающую тысячей лиц. Они видят себя глазами Миранды и знают: Мы — чудовище.

— Девочка, нет! — Голос Порции. Они поднимают голову Миранды и пускают в ход глаза Миранды — неуклюже, будто вручную наводя фокус камеры, — пока не останавливаются на Лифф у двери, тянущейся к щеколде. Всё, о чём они способны думать, — это: Неважно. Там, снаружи, нет ничего, чего не было бы уже здесь, с тобой. Наблюдая за руками Миранды — вдруг те начнут оплывать, как тёплый воск. Вспоминая слова, что были стары уже тогда, когда Керн впервые прочла их в минувшую эпоху. Так вот он ад, и я не вне его.

Лифф открывает дверь.

8.7 Лифф

Наружу, под дождь. Хотя грязевая тварь, что есть Эрма Ланте, делает вялую, оборванную попытку осесть-качнуться к дверному проёму, Лифф добросовестно затворяет за собой дверь.