— Тут определённо что-то есть, — медленно говорит Фабиан. Они все собрались на кухне, подкрадываясь к полуночи, как её отсчитывает укороченный имирский цикл. Лифф наверху, в постели, которую Миранда ей уступила, — но ведь никому из них не нужно спать столько, сколько положено людям. Потому что, если ты растишь человеческое тело, отчего бы слегка не подкрутить его ради улучшенной эффективности?

— Она знает слишком много, — говорит Фабиан, а затем поспешно уточняет: — Я не о нас. Но… когда я разговорил её, она ссылалась на события, что попросту не могли быть её личным опытом при нормальном течении человеческой жизни здесь, на Имире.

— Ты о невозможных вещах? — подсказывает Миранда, но он тут же мотает головой.

— Даже не это. Хотя, думаю, она пару раз была на грани того, чтобы сказать что-то в этом роде. Вещи вроде этой встречи с Керн и погодой, вот только она недостаточно мне доверяла. Но… время, по сути. Она упоминала события, что, должно быть, случились поколения назад, так, будто была там. Она сказала, что видела, как летал тот старый разбитый челнок, а этого уж точно не было на памяти живущих, даже у старейшего обитателя Имира, не говоря о ребёнке. И дело не только в её деде, хотя к нему-то она и возвращается снова и снова.

— С воображением, — предполагает Порция. — Или заблуждается.

— Возможно. — Фабиан растягивает лицо, сперва в буффонаду недоумения, а затем чуть-чуть слишком далеко, во что-то неуютное и неестественное. — Если только это не что-то ещё. То, другое. То, что Керн отправилась искать. И, возможно, нашла, судя по тому, что сказала Миранда.

— Машину управления погодой, — пренебрежительно говорит Порция.

— Машину, — поправляет Фабиан, и они обсуждают кое-какие варианты, накидывая идеи. Всё, чего могла бы достичь достаточно продвинутая технология, — ровно как способна достичь их собственная техника. Анабиоз на протяжении периодов времени, ум, перелитый в новое тело в иную эпоху. И всё же Миранда жила среди этих людей и смотрела, как они потеют и страдают. Да, есть вещи, о которых они открыто не говорят, вроде Стражей, но Миранда видела «Энкиду» и может в точности угадать, какого рода вина закодирована в этой традиции. Вина выживших — тех, кто добрался вниз, на планету, и построил себе жизнь.

Поначалу они твердили себе, что вернутся за остальными. За тысячами, за десятками тысяч там, наверху, в их ложах анабиоза на ковчеге. За теми множествами, что нарождающаяся колония попросту не могла прокормить. Но по мере того как росла способность колонии содержать людей, росло и число людей. Они собрали нескольких специалистов из груза ковчега, но большинство новых колонистов были просто людьми, что делали то, что делают люди. Строили семьи и династии, дети, у которых были дети, так что колонии с достаточной вместимостью для того огромного безмолвного большинства, оставленного наверху на корабле, так и не возникло. А к тому времени челнок всё равно совершил свой последний полёт. Люди Приземления остались со знанием, что поставили собственную наследственность и счастье выше жизней других. Что там, наверху, огромное спящее множество медленно ускользает в смерть от отказывающих систем и иссякающей энергии. Немудрено, что они боялись суда того призрачного сонма. Немудрено, что у них были мифы о некой другой «второй колонии», основанной теми, кто бежал с умирающего корабля и питает к ним такую злобу. И всё же она проникла в самое сердце этой тайны, так ни разу и не учуяв ни намёка на какой-либо тайник продвинутой техники — ни в холмах, ни где бы то ни было. На некое господство над сроком жизни и временем, что позволило бы Лифф знать и помнить те вещи, о которых она говорила Фабиану.

Кто эта девочка, и почему она важна?

8.3 Лифф

Лифф присела на краю бассейна, вглядываясь вниз, в его зеркальную гладь, дожидаясь, когда в самый центр упадёт капля. Смотрит, как расширяющиеся кольца ряби гонятся друг за другом наружу, к краю, до которого им так и не достать. Они выдыхаются в ничто, прежде чем успевают удариться о берег и отхлынуть обратно, замутив собственное же наступление. Гипнотически, снова и снова.

Вот только что-то портит безупречную повторяемость этого узора. Лифф, честно говоря, не уверена, дурно ли это. В конце концов, то постоянное повторение всё равно никуда не вело. Но теперь, на дальней стороне бассейна, — птицы. Одна пригвождает её глазом-бусиной, другая раздражённо клюёт воду, порождая собственную рябь, что расходится наружу и сбивает исконные волны. Сталкивается с ними, гасит и усиливает их, пока поверхность воды не становится штриховкой всё более хаотичных систем.

Праздная птица оглядывает свою хлопотливую спутницу с видом, который кажется Лифф раздосадованным.

— Беда в том, — говорит она (Лифф по голосу узнаёт самку из этих двоих), — что мне нужно сперва увидеть бассейн совершенно неподвижным. Без этого весь его анализ — просто нашаривание в темноте. Но когда темно и всё, что у тебя есть, — это нашаривание…

— Всё лучше, чем ничего, — бормочет во́рон-самец, не переставая клевать.

— Почему вы не оставите меня в покое? — спрашивает их Лифф — не сердито, даже не жалобно. С искренним любопытством.