— Так вот оно, значит, как, а? — говорит он, поначалу мрачно, но к концу фразы он уже наэлектризован. Это новая задача, нечто, во что он может вонзить клюв и добраться до потрохов.

— Хотите моей помощи — начинайте говорить мне правду, — говорит Лифф. — Никто её не говорит. Все здешние взрослые полны тайн. Они даже сами себе в них не признаются, по большей части. Но я-то вижу. Как будто я всю жизнь живу в тени вещей, больших вещей, о которых никто не говорит. Скажите мне правду о том, что происходит, — и, может, я вам помогу.

Гетли склоняет голову набок, и он вот-вот прямо сейчас откроет целый философский ящик с червями. На тему Лифф, при допущении, что они и правда знают, что происходит, и на тему того, могут ли они хоть что-нибудь по-настоящему знать, и на тему того, есть ли диада Готи–Гетли сущность, что вообще способна знать так, как мог бы знать природный человек. И всё в таком роде. Но, хотя такого рода черви для Гетли и лакомы, он вычисляет из имеющихся данных, что это не то пиршество, что стоит подавать сейчас кому-либо ещё. И, чтобы смешать метафоры, если Врановые начнут тянуть за эту нить, распуститься может всякое-разное. Ведьма, как и всякая приличная мифическая фигура, за своё время прошла через череду преображений — воплощённая в металле, чьи мысли — треск молнии или же гаданье по хлопотливым движениям насекомых. Она была богом и служанкой, а между этими крайностями упрямо мыслит себя человеком, хотя это уже тысячелетия как неправда.

(А девочке всё это знать незачем — таков комментарий Гетли к Готи в тот самый миг.

Незачем? Ещё как зачем. Это совершенно уместно.

Улаживание ситуации предоставь мне. Ты просто собирай свои данные.)

И вот эти двое улетают и строят планы — между собой, избегая едкого надзора Ведьмы, — как переманить Лифф на свою сторону, сказав ей правду. Или некую правду. Некоторые правды. Начиная с её собственного первого вопроса: Что вы такое?

Пожалуй, вот тут-то мы и зашли малость далеко.

На каждой отдельной стадии процесса, я настаиваю, наш отклик на проблему был совершенно соразмерен. Просто каждая наша очередная затея, казалось, уводила нас всё дальше и дальше от того места, где нам полагалось быть.

Я виню тебя.

Это, кажется, справедливо. Но ведь вина — это всего лишь заслуга за то, что пошло не так. А здесь всё уже пошло не так. Всё, что мы можем, — искать способы, чтобы оно пошло не так по-другому, в надежде, что мы, может, наведёмся на что-нибудь и вправду правильное.

Ты понятия не имеешь, сколько труда уходит на то, чтобы вычислить, насколько именно не так оно идёт всякий раз, как мы что-то меняем.

Не имею, это правда. Похоже, это твоя проблема.

Обучать девочку тому, что происходит, должно быть бессмысленно, впрочем, ведь так? Не то чтобы это закрепилось, в долгой перспективе.

Вот только…

Что?

Вот только именно так мы и делаем дела. Именно так мы превращаем одну неправильную последовательность событий в другую. Девочка — наш терминал. Мы вводим свою информацию, и тогда всё оборачивается иначе. Она — то средство, которым мы пытаемся решить эту головоломку. Так почему бы не ввести собственные данные и не посмотреть, что это может пробудить в системе пошире. Что подводит к вопросу побольше: какой вообще возможен каркас, в котором всё это функционирует так, как функционирует?

Похоже, это твоя проблема.

Так что она хотела знать, что происходит, и на сей раз мы ей сказали. Нашептали ей на ухо тайны вселенной, пока она спала. Просто чтобы посмотреть, как это может усугубить ситуацию. Я думаю, всё должно стать хуже, прежде чем сможет стать лучше. Если оно вообще может стать лучше. Оказалось до крайности трудно вычислить с самых основ, как сложить повествование, при том что наши умы — или, потенциально, тот ум, что создаётся между нами, — так не работают. Ты удерживаешь всё, что прочла, так что я могу растолкать все слова и высыпать их в другом порядке. Но собственно сложить нечто внятное и небывалое — задача изрядная. Однако она необходима, если нам вообще браться за вопрос, почему мы — подходящие инструменты для задачи, на которой Она Сама так настаивает. То есть выудить её сгинувших товарищей из той мешанины человечества, что расширяется по Имиру из Приземления, точно ударная волна от кратера.

Есть формы и традиции, с которыми мы сталкивались. Но вычислить, какие слова использовать, потом подстроиться под местный говор и наконец уложить всё это в длинную вереницу фраз — это было изматывающе. Всё равно что писать очень сложную программу на языке, которому недостаёт достаточной логической непротиворечивости.

Каким ужасным вещам нам пришлось выучиться. Подтекст, коннотации, обороты речи.

Есть история о том, как измерить бесконечность посредством птицы, что стачивает клювом гору размером со вселенную. И под конец мы чувствовали себя вот той птицей.