Одну за другой планеты, тронутые человеком, опознали — алмазные точки, выхваченные в бархатной тьме ночного неба. Но до сих пор ни одного ковчега так и не нашли. Старые корабли сбились с пути, взорвались, были поглощены пустотой или не сумели затормозить и просто вечно неслись дальше в равнодушный космос. Словом, встретили некую участь, которая означала, что они так и не оказались на орбите вокруг мира, к которому держали путь. А в некоторых случаях того мира и вовсе не существовало: координаты прочтены неверно, данные повреждены, — и они оставались в тысячах лет от Земли, всё ещё в пути. Пылинка на бесконечном фоне космоса. А доберись они, что бы они нашли? Почти ни один из терраформировочных проектов не достиг того богатства жизни, что было на Мире Керна. Дамаск и Рурк были исключениями, а Рурк проходил лишь самыми кончиками когтей. Другие миры выродились во всепожирающую серую слизь или в засоленную землю; а может, стали микробными лабораториями жизни, что не продвинулась ни к многоклеточности, ни к тому составному существованию, что взлелеял Нод. И всё же дальние многовидовые родичи строителей ковчегов помнили те неповоротливые корабли и мечтали, что однажды их найдут. Потому что они могли быть живы. Потому что их можно было спасти. Потому что возможность существовала, вселенная была необъятна и по большей части однородна, а жизнь была важна. Потому что они были — мы.

И вот здесь они увидели нечто достаточно близкое, чтобы назвать это двоюродным братом «Гильгамеша». Огромная драная громадина, что тем не менее цеплялась за безупречную орбиту, всё ещё здесь, спустя столь долгое время.

По коже Пола струились тёмные цвета — синие, зелёные и лиловые. Он дрейфовал в отсеке, одной рукой заякорившись, а щупальцевым размахом выписывал в воздухе узоры — разом и отчёт о повреждениях, и элегию. Корабль, на который они смотрели, пострадал; это было очевидно. Разрушения так и не устранили, но, вероятно, это и не было возможным вариантом при таком их масштабе. И всё же он был ещё здесь, и Фабиан рассудил, что его орбита говорит о разумном вмешательстве. Они прибыли, и они выжили. Но что потом?

— Те элементы сигнальных данных, что я расшифровала, соответствовали бы культуре кораблей-ковчегов, — сказала Керн несколько кисло. Эта культура, до того как её приручили портииды, была не самым любимым её образчиком человечества. Хотя, если уж совсем начистоту, самым любимым экземпляром вида для Керн была Керн.

— Они нас зовут? — спросила Миранда. Целый новый мир человечества! Новая культура, новые истории. И однажды — новые люди, которыми можно будет стать, когда она заслужит довольно их доверия. Словом, приключение.

Джодри выбрасывал им более широкие данные, собранные с самой планеты.

— Атмосфера пригодна для дыхания, земного типа, — произнёс он приглушённым голосом. Рядом с ним на стене отсека Фабиан взял управление дистанционным аппаратом, пока тот приближался к древнему брошенному кораблю. Он ненадолго соединился с Керн, позаимствовав её подпрограммы, чтобы восстановить знаки, некогда смело начертанные по всей обшивке. Пытаясь обратить вспять урон, что нанесли пыль, микроудары и жёсткий вакуум.

— «Энкиду». — Керн перехватила его лавры. «Гильгамеш» нёс записи о своих кораблях-собратьях, а умирающая Земля породила самое большее дюжину старых ковчегов. — Ничто не наводит на мысль, что он всё ещё функционирует. — Прозвучало это невпечатлённо; по правде, даже несколько насмешливо. В конце концов, она, Аврана Керн, всё ещё была в полном здравии, а ведь она была куда старше избитого «Энкиду».

Миранда закатила глаза, телесно наслаждаясь правдоподобием этого действия; пра-Миранда не раз так делала. Она тянулась внутрь себя за чувством благоговения, которое считала уместным. Иногда такие вещи приходили, иногда нет. Изматывающая работа с птицами оставила её вне себя, отсоединённой от внутренней Миранды. На миг она была лишь той пеной, что сидит сверху, а не той глубиной личности, к которой стремилась, и она поёжилась, чувствуя себя нежеланной в этой заёмной коже. Ей не нравились такие мгновения — просто разрозненная коробка деталей, и ни одна по-настоящему не подходит. Она бывала множествами; куда труднее быть просто одной — цельно и безоговорочно. Она спросила себя: Как поступила бы Миранда? И, разумеется, в тот самый миг, как ей пришлось это спросить, она признавала, что она не Миранда. Что она «мирандит» неправильно.

К этому времени Бьянка приняла решение и созвала экипаж. Она попыталась включить и птиц, но те ушли с головой в клубок сигнальных данных и не обратили на неё внимания. Она была для них недостаточно новой или интересной, судя по всему.

— Что необходимо держать в уме, — сказала Бьянка им всем, — так это то, что, если источник этих сигналов — живые существа, они будут не Людьми, а лишь людьми. — И для Человеческого — или человеческого — уха различие уловить было бы трудно, но в исходной портиидской речи жестов и вибраций оно было заметно яснее. Не в первый раз Миранде, всеязыкой, пришлось заставлять себя не потеряться во всех мелких тонкостях перевода туда-сюда. Как выразила бы эту мысль кожа осьминога — или его щупальца? Какие именно слова сгодились бы в старом Имперском Це или в других мёртвых языках сгинувшей Земли? Она встряхнулась и переупорядочила жизни внутри себя, потому что иначе она рисковала потерять само сообщение в его носителе.