Следующим утром, когда небо — плоская серебристо-белая гладь имирской зимы, она смотрит, как Холт и Гарм уезжают в холмы, смотрит, пока они не теряются из виду за горбом земли, за щетинящейся новой порослью плантации. Смотрит так, будто оглядывается на этот миг из далёкого после. Пытаясь вообразить, как пойдёт история. Встречают ли они Ведьму там, в холмах, и находят ли способ выкрасть её волшебство, чтобы принести в город? Этого она почему-то вообразить не может. Или они просто возвращаются, разочарованные и со сбитыми ногами, а автомобиль на одну поездку ближе к своему неминуемому обветшанию? Это она кое-как может себе представить, и ведёт это к… не к чему иному, как к тому, что её жизнь идёт своим чередом, как и шла. А капитан Хеорест Холт, звездоплаватель, медленно съёживается в её воображении, пока однажды его не станет, и не станет их всех, последних из Основателей. Гембела, вероятно, последним, ведь он самый младший.

Однажды даже Гембел уйдёт, а колония, которую он и остальные основали, всё ещё будет тут, из года в год, из поколения в поколение, строя на своих успехах, разрастаясь и расселяясь. Больше ферм. Больше людей. Больше того же самого. И в самой их сердцевине по-прежнему будут тайны, о которых взрослые толкуют за закрытыми дверями, потому что и они не меняются и не уходят. Вины, стыды и цены, что были заплачены, чтобы колония могла жить. Однажды она станет такой же старой, как теперь её дед… вот только тут воображение ей отказывает.

Или они не возвращаются. С этой мыслью она борется, но возможность кажется слишком уж вероятной. Если ведьма есть. Если есть… а она теперь может заполнить пробелы, разглядеть за книжкой сказок — реальные научные объяснения за волшебными словами. Если Холт найдёт тайну, которую он так уверен, что она там, в холмах, — тогда, может, она не захочет, чтобы её нашли. Может, она будет опасна по самой своей природе, и незачем вычитывать в ней какой-либо умысел. Так что, может, Холт и Гарм так и не возвращаются, а мир идёт себе в их отсутствие. Загадка, что прибавится к тому, о чём взрослые никогда не говорят своим детям. Едва ли не более подобающий конец для великого странника, старого Капитана, — вот только он же и дед Лифф, и она не хочет его терять.

Он старик, и эта потеря случится рано или поздно. Основатели не могут длиться вечно. И вот так Хеорест Холт становится первым из них, кто уходит. Позже, оглядываясь назад, Лифф держит в голове две истории: скучную, где старик проигрывает времени и медицинской немощи и просто не просыпается; и другую, где он уходит в холмы заключить сделку с Ведьмой и не возвращается. В зимнем классе она сидит безучастно, пока Миранда ведёт урок. Она больше не играет с друзьями и ни с кем не разговаривает. Всю работу по хозяйству на ферме она делает с той же безучастностью, а родители слишком заняты, чтобы толком это заметить. Так что в конце концов приходит Миранда — шагает из города всю дорогу пешком, говоря, что тревожится за одну из своих учениц. И тогда все начинают душить Лифф вниманием, а ей хочется, чтобы все они убрались прочь, а дед вернулся.

Она слышит все эти слова — про хорошо прожитую жизнь, про то, что такое неминуемо случается, про то, что надо праздновать добрые времена и… время, в сущности. Время, которое Древние умели побеждать и даже строители «Энкиду» со своими холодными ложами, что позволяют спать вечно. Но здесь, на Имире, есть лишь один вид вечного сна, и никакая техника не разбудит тебя от него. Она сидит с бабушкой Эси, вдовой, и слушает все эти банальности, а внутри Лифф говорит себе: Всё было не так. Он ушёл искать Ведьму, и она забрала его. Заточила его в своей пещере. И я пойду и верну его — своим умом и своим добрым сердцем. Но она знает, что это неправда и что мир так не работает.

Одной ночью, когда она давно уже должна была спать, а сама крадётся на кухню за мосолыгой кукурузного хлеба, потому что продулась весь ужин, раздаётся стук в дверь. Она открывает — а там Ведьма.

Лифф знает, что это Ведьма. Больше некому. Женщина, что не похожа ни на кого, кого она когда-либо видела, — высокая, бледная и суровая, с волосами с проседью, стянутыми назад так туго, что это тянет её изогнутые брови. У неё тонкие, орлиные черты и глядящие исподлобья глаза. Хотя она и не молода, она вышла за удобные приметы какого-либо определённого возраста. На ней странная одежда, из незнакомых тканей и складок. Огромная чёрная птица горбится у неё на плече, клюв приоткрыт, чтобы нашёптывать скрипучую мудрость ей в ухо. Вторая птица сидит на оставшемся с постройки блоке крупнозернистого камня, экспериментально его поклёвывая.

Лифф гадает, не нужно ли дать женщине еды, потому что так тоже бывает в историях. Просительница-чужачка у двери, что оказывается, разумеется, Ведьмой, которая вознаграждает тебя за твоё милосердие. Или же нужно её пригласить, или не пригласить, или бросить в неё подковой, или солью, или рассыпать перед ней семена, чтобы она их считала. Всё смотря по тому, из какой именно истории вышла Ведьма. Но вместо этого она просто говорит: — Ты Ведьма, — и это отсекает весь предварительный ритуал встречи, и женщина выглядит порядком оскорблённой этим словом.

— Я не ведьма, — заявляет она, но Лифф смотрит на неё и знает, что она стара, как холмы, с которых спустилась, и творила ужасные вещи, и обладает великой силой, но при этом может быть связана простейшими словами и обрядами, если только их знаешь. Для этого есть много слов, но одно из них — Ведьма.

Затем женщина говорит:

— Я ищу своих друзей. Может, ты их видела. — На миг в чуждых чертах женщины проступает что-то жутко потерянное. Будто она была бы рада словам и обрядам связывания, если бы только могла найти людей, которые знают, что это такое.

Лифф мотает головой.

— Я хочу, чтобы вернулся мой дед.