— Я было подумала, — призрак Керн снова оказался у её плеча, — что они могут быть ульем, как муравьи. Хотя, поскольку эти двое, похоже, столь же дееспособны, как была вся стая, это явно не тот случай. — Она имела в виду муравьёв с мира, что носил её имя, — вычислительный субстрат для сознания самой Керн. В дикой природе те были способны на превеликое множество сложных вещей, но, судя по всему, не обладали никаким сознанием — лишь очень сложной способностью решать задачи и изобретать. В муравьях нет никакого «я», как сухо заметила Керн, тогда как в пауках оно есть. Шутка, что имела смысл лишь на том древнем языке, на котором она говорила. [ прим. переводчика: «There was no I in ants… whereas there was one in spiders». Каламбур Керн, который она сама помечает как работающий лишь на древнем (англ.) языке: «ants» не содержит буквы I, а «spiders» содержит — и одновременно «нет никакого „я“ (I = самость) в муравьях, а в пауках есть». ]

Миранда растолковала её птицам, для которых этот древний язык, похоже, был чем-то вроде второго родного. Они разглядывали её ясным взором, и она понятия не имела, поняли они или нет.

Керн предложила прибегнуть к экспериментальным методам из её собственной памяти — заставлять птиц решать головоломки и задачи, если те хотят, чтобы их покормили.

— Едва ли подобающий способ обращаться с послами, — заметила Миранда.

Образ Керн развёл бесплотными руками.

— А послы ли они, впрочем? Или в лучшем случае просто питомцы, а в худшем — безбилетники. Явно на Рурке что-то произошло, но это была не та процедура возвышения, что породила Порцию или Пола. Это был просто земной вид, что взаимодействовал с чуждой химией в суровых условиях и наткнулся на какой-то случайный набор мутаций, что позволил ему выжить. Ты видела их мир. За всё это время они мало что с ним сделали. Не то что портииды. — В ней было много собственнической гордости за пауков — при том, что те были совершенно непреднамеренным следствием её действий над Миром Керна. Из-за лоскутной памяти Керн о том, кто она такая, подозревала Миранда, та склонна была замалчивать собственные промахи, если её деятельно не тыкали в них носом.

Обращаться с птицами как с подопытными они не начали. По сути, в том и не было нужды. Дай им головоломку, лабиринт или какую угодно логическую задачу — они с ликованием набрасывались на неё и в два счёта решали. Покажи им ту же головоломку снова — и Готи обыкновенно её игнорировала, тогда как Гетли мог переставить её составляющие, чтобы получить нечто совершенно иное. Сложное поведение, напитанное скрытым смыслом. Или просто раздосадованный инстинкт.

К этому времени «Шкипер» уже уверенно продвигался сквозь систему к внутреннему миру, что мог быть, а мог и не быть терраформирован, и Миранде не терпелось начать разворачивать туда глаза корабля. Птицы казались тупиком. Однажды Миранда, которой она была, ощутила такую досаду от того, что топчется на месте, что попыталась отрезать их от вычислительной системы. Обходные пути у них нашлись почти мгновенно, тогда она принялась биться с ними собственными обходными путями, позаимствованными из арсенала умов, что жили в ней и были технически искуснее Миранды. Но скорость, с которой птицы освоили системы «Шкипера», была примечательна. Всё это обратилось в новую головоломку, в которую птицы кинулись с головой, и в конце концов Миранде пришлось призвать на помощь Керн, чтобы ограничить их одним лишь собственным архивом.

После чего к ней явилась делегация.

По какой-то причине птицы решили прийти к ней пешком. Они важно вышагивали вдоль изогнутой стены отсека, цепляясь за ремни и петли, чтобы удержаться на месте. Крылья сложены, головы высоко подняты — в них была этакая напыщенная, самодовольная важность, которую ей, вероятно, не следовало бы находить комичной. Вместо этого она подтянула себя к стене, развернулась вровень с ними и уселась, скрестив ноги, чтобы быть ближе к их уровню глаз.

Они уставились на неё и слегка почистили пёрышки, как человек, прочищающий горло.

— Мы требуем возврата беспрепятственного доступа во все зоны, — сообщил ей Гетли своим скрипучим голосом.

— Я бы хотела с вами поговорить, если можно, — осторожно сказала Миранда.

— Я — свободное существо с независимой волей, — просипела Готи.

Керн издала весёлый звук, и Миранда метнула взгляд на её аватар.

— Дело сдвинулось с мёртвой точки, — сказала она.

— Это ещё одна цитата. Слова непосредственно перед ней, к твоему сведению: «Я не птица». Всё ещё сплошное попугайство. С Рурка есть записи, как они подходили к своей тамошней изначальной благодетельнице ровно вот так. Они воскрешают старые стратегии, только и всего. — Она ткнула голографическим пальцем в птиц. — Выдайте нам ещё одну.

— Запирайте свои библиотеки, если угодно, но нет таких ворот, что вы могли бы поставить на пути свободы моего ума, — послушно оттарабанила Готи. Ещё одна цитата, согласно рурковским летописям, что восстановили изрядный кусок культуры терраформировочной эпохи, начисто утраченной Керн. И в то же время это были слова, что казались уместными к теме. Сводило с ума.

Миранда встретила пуговично-яркие взгляды двух птиц. Ей нужно было задать им большие вопросы. Она всегда верила, что разум — это великая драгоценность галактики и что блеск его безошибочно узнаваем, где бы ты его ни нашёл. Инопланетный, земной или искусственный — настанет миг, когда твоя перспектива перевернётся и ты распознаешь то «я», что напротив тебя. И всё же вот эти птицы, что умели проделывать всевозможные замысловатые трюки, — но она могла встретить взгляд Гетли или Готи и увидеть лишь собственное отражение.