Были и другие, что не могли увидеть ничего из этого. Настолько неспособные сосредоточиться на своём окружении, что наверняка мгновенно погибли бы от мародёрствующих енотов, не будь у них другой пары глаз, что стерегла их пернатые спины. Зато они были маниакальными решателями задач, что всё ещё пытались бы выудить лакомство из бутылки ровно в тот миг, когда их поедал брызжущий пеной енот, — неспособные остановиться, пока не найдут точный угол, что разрешит их затруднения. Итак, два устойчивых набора нейропатий, равно нежизнеспособных, — вот только если у тебя оказывалась подходящая пара, распознаватель и решатель, у тебя выходило нечто вроде цельной единицы. Пары во́ронов — потому что по отдельности они были не более чем смышлёными птицами, а порой этого было мало, — вернулись к Рене Пеппер ускоренными обучающимися машинами. Идеальное равновесие противоположных и равных нейроотклонений. Всякий во́рон, что не сумел образовать пару или образовал её с умом собственного типа, был тупиком. Вид, что вернулся к Рене, состоял из фенотипа, поделённого между особями.

Пока еноты, кролики и мыши, да и муравьи, лишь кое-как цеплялись, во́роны коллективно стали чем-то большим и более сложным. Их пожизненное образование пар, отбиравшее по одному от каждого сорта повреждённого ума, делало всякую пару новой составной особью, что превосходила сумму своих частей. Во́роны, изгнанные из ковчега, вернулись — и несли в клювах спасательную нить.

VII

Люди были экосистемой. В случае нодианской микробной сущности это оказалось буквально, но даже ещё на Земле люди создавали трудности и возможности для других видов. Их места и способы жизни были грубыми кирпичами, между которыми зияли зазоры и ниши, которые могли приспособиться заполнить другие создания. Возвращающиеся во́роны — а может, это уже были Врановые, с большой буквы, после дней своих в глуши — унаследовали сложный ландшафт, составленный из всего, что люди на Рурке побросали. Утраченные жилища, дефектную инфраструктуру, заброшенные поля, одичавшие и хворые. Всё это новое, чтобы одержимо каталогизироваться одной половиной общинного Вранового мозга. Затем оно передавалось другой половине на рассмотрение. Какое применение мы можем этому найти? Какие закономерности мы можем отыскать? Они исследовали последний крохотный оплот живых людей и увидели похожие закономерности, но такие, что были цельными там, где их прежние находки были брошены в запустении. На свой одержимо-навязчивый лад они принялись трудиться над тем, чтобы всё выглядело как надо.

Может, некоторые лишь пытались низвести всё до одного и того же уровня сломанности, но те, что трудились над восстановлением, в итоге обзавелись обогретыми гнездовьями. И это тоже был эволюционный отбор.

Когда оставшиеся люди стали слишком малочисленны и слишком вялы, чтобы им угрожать, они въехали. Они тенью следовали за своими создателями и вслушивались в звуки, что те издавали. Они чинили системы, восстанавливая закономерности, набрасываясь на всякий случай нового, что находили, и соображая, что с ним делать. Они расширяли своё использование орудий, наблюдая, что делают люди, потому что было относительно мало такого, что могли бы сделать две руки и не могли бы две Врановые. Они ухватили понятие дисплеев и сенсорных экранов, виртуальных пространств и архитектуры данных. Для одной стороны их природы это были просто новые пространства, требующие исследования и освоения; для другой — головоломки, которые нужно решить, восстановить и приспособить. Ровно как и до того, как их прогнали, Врановые пролезали повсюду, но на сей раз оставляли за собой порядок вместо хаоса.

Рене разговаривала с ними, потому что была стара, одинока и всегда упрямо любила птиц, даже когда все прочие пытались их прогнать. И, когда она стала уже совсем стара, они заговорили в ответ. Ум её к тому времени угасал — то она была на Старой Земле, то здесь, на Рурке. И вот Врановые кормили её, последнюю выжившую с «Феникса», что и сам десятилетием ранее прочертил небо, как его тёзка. Они ходили за ней, говорили с ней и передавали её слова один другому. В свои ясные минуты она так и не была уверена, насколько они мыслят, чувствуют и понимают, а насколько это просто её собственные слова, попугаем повторённые ей обратно. Врановые, со своей стороны, видели угасающую закономерность, что была Рене Пеппер, и они перерыли весь свой обширный репертуар уловок, что теперь включал восстановленную компьютерную базу данных и медицинские станции. Но она была тем единственным, что они так и не смогли починить. А позже, когда её не станет, они будут по очереди быть ею, говоря жутковатым эхом её голоса, усаживаясь там, где сидела она, — вороний помин.

VIII