Птицы делили глушь с кошмарным зверинцем, топливом для снов истерзанных детей. Были изголодавшиеся на вид мыши, которые уже эволюционировали к тому, чтобы приносить помёты поменьше и пореже, — по одёжке протягивая ножки. Были жуткие кроликоформы, все на ходульных длинных лапах, с выпученными миксоматозными глазами. Были еноты, как ковыляющие карликовые медведи, склонные к припадкам и бешенству с пеной у рта из-за изъянов в их воссозданных геномах. Те предки во́ронов оказались загнаны в самую настоящую постапокалиптическую пустошь уродливых и увечных животных — вот только апокалипсис всё ещё продолжался. Потому что там, снаружи, обгрызая края всей той земли, что Рене и остальные засеяли земной жизнью, лежал мир Рурк с его токсичной геохимией. Это была злая и реактивная система. Она была ревнива. Она была плохим соседом.

У Рурка была тысяча способов запускать раковые реакции внутри тела земной эволюции. Молекулы таких форм и рифлений, что вписывались в земную биохимию, как клей в замок, — засоряя метаболические пути, ускоряя рост клеток там, где он был некстати, подавляя его в другом месте, саботируя иммунную систему. Проклятые муравьи и прочие членистоногие могли ускользнуть от худшего, проживая недолгие жизни и вырастая лишь внезапными рывками. Но всё, что желало прожить больше нескольких месяцев, начинало накапливать ошибки репликации. Те виды, что выживали достаточно долго, чтобы дойти до четвёртого-пятого поколения, обыкновенно обзаводились устойчивым набором в конечном счёте смертельных изъянов — этакий особый сломанный ключ, что срабатывал в их метаболическом замке ровно настолько хорошо. Так что да, енотам жилось на Рурке несладко, но они протягивали достаточно, чтобы наплодить ещё енотов, которые продолжали не особо радоваться жизни. Что как-никак и есть финальная партия эволюции.

В последние годы своей жизни Рене Пеппер наконец осознает, что она, по сути, преуспела в том, чтобы принести на Рурк устойчивую земную жизнь, — и она взглянет на дело рук своих и заплачет.

Во́роны, впрочем. Познав сравнительную роскошь человеческих объедков, они оказались низвергнуты в этот адский ландшафт, попарно, — и большинство из них погибло. Что тоже есть история эволюции. Выжившими стали те, кто не умер, что в большинстве случаев означало, что они могли прожить чуть дольше с проникающими в их тела продуктами чуждой геохимии, всё ещё выискивая пропитание в пустоши и держась вместе достаточно долго, чтобы вырастить новое поколение.

И это была случайность. С тем же успехом это могли бы быть еноты. Перемена в организации и химии их мозга, что перекраивала себя вокруг сложных опухолей двумя определёнными способами. Рене изо всех сил старалась находить птиц, уже погибших от других причин, но изрядное их число сложило свои жизни во имя науки, пока она препарировала их мозги. Пока она разбирала на части их новые мутации, чтобы выяснить, что же именно наросло в дебрях Рурка, прежде чем вернуться на насест домой. По мере того как её познание развивалось, она начала видеть себя новоявленным Франкенштейном, чьё творение приковыляло домой из ледяных пустошей ради финального противостояния. Вот только вместо ужаса оно несло этакую надежду.

Ей нравилось думать, что, невзирая на его непомерное высокомерие — черту, которую она и Керн наверняка разделяли с вымышленным доктором, — даже Виктор Франкенштейн, быть может, смягчился бы к своему творению, будь он последним оставшимся человеком в мире, где выжить могли одни лишь чудовища. А в тех мозговых структурах, что она вскрывала, определённо было нечто чудовищное. Но иногда как раз немного чудовищности тебе и нужно.

Дальше она отловила сколько-то птиц — или попросту зазвала их к себе в лабораторию, сделав их невольными ассистентами в исследовании их же собственного познания. А может, и не столь невольными. Она была уже стара к тому времени, и неуверенна, и одержима странными причудами. Она испытывала их поодиночке, и результаты были удручающими. Затем она испытала их попарно, как добрый Ной, и изо всех сил постаралась осмыслить примечательные данные, что это породило.

Миранда, корпя над теми результатами на расстоянии стольких лет, позже будет висеть в невесомости «Шкипера», наблюдая, как пробуждаются её собственные две Врановые, пытаясь понять.

Некоторые птицы сделались гиперодержимыми деталью — их природное любопытство к новому оттачивалось до почти сверхъестественной чуткости. Скользя высоко над разорённым ландшафтом Рурка, они подмечали всякую мелочь, всякий разрыв и всякая новизна бросались им в глаза. У них в маленьких мозгах было безупречное воспоминание о том, как всё было прежде, так что всякое изменение вопило у них в уме, требуя внимания. Внимания, которого они, впрочем, не могли ему уделить. Их умственные ресурсы были размазаны по всему, что они могли видеть, слышать и чувствовать, — поглощены сравнением «сейчас» и «прежде», и повлиять на первое они были способны не более, чем на второе.