У Миранды кончились слова Рене Пеппер — последняя воля и завещание ещё одного давно сгинувшего терраформера. Одной из списка чести, чьи останки были теперь возвращены — в виде летописей, сохранённых птицами. С этого момента, за отсутствием какого-либо человеческого вклада, история Рурка обращалась в этакий туман. Сами птицы явно преуспели, и они поддерживали и воспроизводили ту человеческую технологию, что дала им рождение. Наверняка была необъятная история борьбы и расширения, о которой в доступных Миранде свидетельствах не говорилось. Врановые не записывали собственных историй. Они лишь хранили те, что были переданы их создателями, — превосходя стандарты самого дотошного архивариуса. И всё же сами они в собственной истории почти отсутствовали.

Миранда попыталась представить события промежуточных поколений. Врановые расселились по всему своему миру, управляя машинами, строя новые жилища, используя знание, изложенное их прародителями. Они добывали, производили и конструировали — и всё же так и не продвинули ничего дальше, чем терраформеры. Они унаследовали хворую рудиментарную конечность высокотехнологичного общества и содержали её ровно в том же состоянии.

Когда портииды и их когорты прибыли, много позже, всякий уголок Рурка покорился наступлению земной жизни. Рене Пеппер оставила своим пернатым наследникам незавершённую закономерность, и, если было нечто, что Врановые не могли не расковыривать, так это её. Они брали эксперименты в миниатюре и воссоздавали их во всё бо́льших и бо́льших масштабах — колёса внутри колёс. Они следовали логике заметок Рене в компьютерах, что содержали в безупречной исправности. Мутация, разумеется, вкрадывалась в систему, но Врановые как целое самокорректировались до чрезвычайности, и, пока одна половина всякой пары была одержима всем, что выглядело не на месте, другая половина всегда была способна перекладывать части чего угодно найденного, пока то не впишется в план. Терраформирование остального Рурка совершалось гладко на протяжении веков, притом что Врановые не обязательно понимали, зачем вообще всё это делают. Разве что те, кто был в этом лучше всех, процветали больше всех, имели больше жизнеспособного потомства и наследовали непропорциональную долю будущего.

Они программировали дотошные копии экспедиционных роботов и машин, чтобы те свозили материалы и детали туда, где Врановые решали осесть. Они возводили насесты и гнездовья, что были призрачным эхом человеческих жилищ, некогда им ведомых. Они продолжали расселять по планете всё тот же уродливый зверинец земной жизни, и самая настоящая, взаправдашняя эволюция означала, что по крайней мере некоторые из невольных внеколонистов — кролики, крысы, еноты и нескончаемый запас муравьёв — приспосабливались и уцеплялись. Случайные сбои в их воспроизводстве — машин ли, мест или зверей — обыкновенно оборачивались провалом, который забрасывали или переделывали, но порой нежданно попадали в улучшение, которое, казалось — другой половине их коллективного сознания, — лучше исполняло Замысел. Они доросли до того, чтобы мыслить закономерности скорее отвлечённо, нежели как электросхему или компьютерный код.

И, ровно как это было для Рене, для Миранды было неясно, где именно, между двумя разнородными складами ума Врановых, залегает какая бы то ни было настоящая мысль. То, что казалось совершенной цивилизацией, укомплектованной узнаваемой технологией и языком, попросту растворялось в механистическом повторе и инстинкте. Пернатые владыки Рурка могли вести звучащую по-человечески беседу целую вечность, а затем просто рассыпаться в хаотично кружащую стаю шума. Будто на всё это время призрак древнего человека был вызван к бытию присутствием двух, или четырёх, или иного чётного числа птиц, сфабрикованный между ними их болтовнёй. Лишь затем чтобы развеяться в молву и вымысел под жёстким светом критического разбора Миранды.

5.3

Миранда наблюдала за Врановыми. Из холодного сна они вышли достаточно легко. Керн откалибровала их камеру по бережно сохранённым заметкам Рене Пеппер, а сами птицы это ещё и улучшили. Уж это-то наверняка был разум.

Внутри корабля они больше ничего не разбирали. Это тоже, возможно, был разум, но ей казалось, что они просто завершили эту фазу своего исследования. Теперь птицы сидели у консоли, изучая внутренний мир корабельных данных под бдительным виртуальным взором Керн. Они послы новой разумной расы, с которой мы в конце концов формализуем общение — такова была теория, но Миранда понятия не имела, то ли это два отважных исследователя, сознающих, где они и каково их место в мире пошире, то ли их врождённый позыв исследовать и разбирать новое просто пошёл вразнос, столкнувшись с этим нежданным изобилием новизны.