К десятому году Рене дошла до того, что могла удерживать в живых насекомых, потому что рваная, поэтапная модель их роста при линьке хорошо сопротивлялась тератогенным влияниям молекулярной химии планеты. Она как раз начинала свою девятнадцатую попытку ввести более сложные формы жизни, потому что никто, была она совершенно уверена, не захотел бы жить на планете, где правят одни муравьи. Всё это было тщательным жонглированием экологическими нишами, пищевыми сетями и отношениями «хищник–жертва», как её и учили. Ты не просто вываливаешь ведро видов и смотришь, какие из них не завалятся замертво. Терраформирование было точной наукой.

К двадцать пятому году она швыряла об стену всё живое, чтобы посмотреть, что прилипнет. К тому времени восемь из семнадцати терраформеров были на интенсивной терапии, потому что люди живут куда дольше муравьёв и чуждая химия подбиралась. Достаточно накопленного со временем воздействия — и чуждые молекулы накапливались и толкались локтями за место с земной биохимией. Её мыши кое-как выжили, при тяжёлой смертности помётов и повсеместных врождённых пороках. Кролики уцепились, уродливые и изменённые. Дождевые черви были слишком велики. Улитки погибли. Овцы погибли. Деревья погибли. А вот муравьями, с этими гадами, всё было в порядке. Она страстно ненавидела этих чёртовых муравьёв, хотя почти всякая прочая ковыляющая калечная тварь ими питалась.

Пятьдесят лет спустя больше половины группы было мертво, потому что всё по-прежнему ломалось, и это включало их медицинские станции. К тому времени Рене прикинула, что экологическая сеть из примерно пятидесяти видов, что она выстроила, пожалуй, сможет какое-то время кое-как ковылять, не схлопываясь эффектно внутрь себя. Земля за пределами купольных жилищ их базы была жалким каталогом изуродованного и больного. Росли одни сорняки, бородавчатые от опухолей. Почва кишела подвижными коврами падальщиков-муравьёв, которых поедало что-то другое, а когда те умирали, их, в свою очередь, поедали муравьи. Были тонколапые, длинноухие твари, что были за целый мир от милых кроликов, которых Рене некогда держала питомцами, — глаза чудовищно выпучены, шкуры сырые от струпьев. Были всевозможные грызуны, плавильный котёл разнородных генетических линий, что шаркали, как ежи с опухолями вместо игл. А заберёшься слишком далеко от человеческого жилья — и жизнь становилась всё реже, реже и ещё несчастнее. Потому что даже экосистема из таксонов-катастроф, что Рене удалось выставить, зависела от отходов, тепла и укрытия, даваемых их базой. Она вознамерилась сотворить рай, а вместо этого выстроила свой собственный внесолнечный ад.

Вот тогда-то хворая Алекс Томасова, Верховное командование, всё ещё кое-как живая вопреки всему, и явилась поговорить с ней о во́ронах.

IV

Врановых пытались извести задолго до того. Птиц — вид вороны, разбавленный генетикой во́рона и сороки, — выпустили в дикую природу, будто Рене была Ноем, высматривающим какой-нибудь знак гостеприимной земли. Врановые всерьёз оглядели всё, что было снаружи, оно им не приглянулось, и они тут же вернулись обратно. Они заполонили всякий закуток и щель обветшалого жилого комплекса. И обжитые секции, и все те заброшенные части, что пришли в упадок из-за нехватки обслуживания, рабочих рук и попросту воли. И они процветали — как почти ничто другое, кроме чёртовых муравьёв. Процветали они потому, что, как и еноты, и жуткие изголодавшиеся лисы, благоразумно не желали иметь ничего общего с планетой пошире, которой их пыталась представить Рене, и кормились всем, что оставляли после себя люди. Ещё у Врановых была привычка исследовать решительно всё, включая вещи, что были частью инфраструктуры. Они сделались напастью, что отказывалась убраться в глушь и умереть, как всё остальное.

Много лет назад наиболее трудоспособные колонисты вели против Врановых войну. Они травили их, стреляли в них, ловили их сетями, даже прибегали к тому, чтобы попросту швырять камни, когда всё прочее не помогало. Они разоряли их гнёзда и разбивали яйца. Рене протестовала, но к тому времени их было мало и никакой реальной общественной структуры уже не осталось. Каждый просто делал, что считал правильным. А большинство делало вот что: изгоняло Врановых в глушь, потому что больше не могло выносить шум, беспорядок и непрестанное вредительство.

Теперь, десятилетия спустя, птицы вернулись, вили новые гнёзда, вздорили и пировали на трупах овец девятой итерации, что Рене вывела и что всё ещё кое-как держались против Рурка. Никого не привело в особый восторг открытие, что окаянные птицы всё-таки не околели в пустыне. Однако, поскольку Врановые не обрушились на оставшиеся рабочие жилища и не растащили их по прутику на гнездовой материал, из человеческой апатии родилось перемирие де-факто. Рене, вымотанная, неоднократно делала себе мысленную пометку сходить и посмотреть, как птицам удалось протянуть так долго, но всё никак не добиралась. Список дел у неё был такой, что переживёт её саму.