«Ты моя Аврора Бореалис. Красивая, как северное сияние», - шелестит в ушах вместе с шумом ветра, а в нашей с Мироном квартире на самой дальней полке шкафа, среди старых вещей до сих пор хранится его подарок – кулон с лабрадоритом и кольцо, с которым он делал мне предложение. После развода носить эти украшения было сродни мазохизму, но сдать их в ломбард рука не поднялась, хотя Клара Степановна советовала избавиться от всего, что напоминало о предателе. Но разве это возможно, если каждый день я смотрю в глаза его сыновей...

- Через несколько часов обход, и вы сможете навестить дочь в палате, - продолжаю безэмоционально, с врачебным официозом. И добавляю менторским тоном: - Приведите себя в порядок.

- Так точно, - хмуро гаркает он, не избавившись от солдафонских замашек. Выбросив бычок в урну, оттряхивает ладони и вдруг ласково произносит: - Спасибо тебе, Рора. За все…

Я резко захлопываю окно, так что стекла дребезжат, а рамы ходят ходуном. Разворачиваюсь спиной, сажусь на подоконник, впившись пальцами в его край, и лихорадочно гоняю носом воздух с легкой примесью дыма. Отмахиваюсь, чтобы вытравить его из себя вместе с источником, но он въедается в одежду и волосы, проникает в легкие, разносится по крови.

Громову снова удалось вывести меня из равновесия, причем не прикладывая особых усилий. Хватило его присутствия, чтобы пульс застучал быстрее.

Я злюсь. Прежде всего, на себя. На свою слабость. На брешь в груди, в которой гуляют сквозняки.

Убедившись, что в отделении спокойно и новых поступивших нет, я быстро принимаю душ. Хочу смыть с себя его запах и остыть под ледяными струями воды. Кожа покрывается мурашками, тело дрожит, но внутри не стихает ураган. Переодевшись в медицинский костюм, возвращаюсь в ординаторскую.

- Что это? – застываю на пороге, схватившись ладонью за ручку двери. – Зачем? Будь ты проклят, Громов…

На моем столе лежит букет весенних цветов с веточками сакуры, неизвестно где добытый посреди ночи, а рядом - пакет с крафтовым шоколадом, который Мирон часто привозил мне из своих северных командировок. Достаю красивую плитку с надписью «Сияние», в сердцах бросаю обратно.

Не заставляй меня сильнее себя ненавидеть! Это чувство меня разрушает.

Но в голове невольно проносится пагубная мысль: а своей второй семье он какие гостинцы возил из Питера? Какие цветы предпочитала его беременная любовница? Он не боялся нас перепутать?

Ночами Мирон так же клялся ей в вечной любви?

Господи, Аврора, хватит!

Но гнев накатывает девятым валом, и я срываюсь. Вылетаю в коридор, оставив дверь открытой, прячу подрагивающие от нервов руки в карманы и шагаю к медицинскому посту.

- Кто заходил в ординаторскую, пока меня не было? – грозно рявкаю на молодую медсестру за стойкой.

- Никто. Это я принесла, - мямлит она, подскакивая с места. Не знает, куда деть руки, теребит край медицинской рубашки розового цвета, испуганно хлопает ресницами. - Отец поступившей девочки просил вам передать.

- Я не принимаю взятки, даже такие. Впредь чтобы никакой самодеятельности, – чеканю размеренно и четко, чтобы она услышала каждое слово. – Предельно ясно?

- Извините, Аврора Владиславовна, - медсестра чуть не плачет. - Не повторится.

Я оглядываюсь по сторонам: Мирона поблизости нет. Залетев фурией в ординаторскую, хватаю цветы и шоколад, несу все это на пост, стараясь не прижимать к себе.

- Заберите, - приказываю стальным тоном, опустив подарки на стойку. - Делайте с этим, что хотите. Без моего ведома ничего не приносить.

- Аврора Вла… - всхлипывает девчонка. Ее губы дрожат, глаза красные.

Боже, откуда ты здесь такая сентиментальная? Зачем полезла в медицину, если по малейшему поводу сопли распускаешь?

- Обход! – холодно перебиваю ее, посмотрев на часы. – Позови дежурную медсестру.

- Она всю ночь провела у той девочки… Вы же просили… То есть поручили… Присмотреть и…

- Поняла, - пресекаю ее оправдания легким жестом. – Если что, я на этаже.

- Х-хорошо…

Я начинаю обход с палаты Маришки. Как хирург, который ее оперировал, я обязана беспристрастно осмотреть свою пациентку, чтобы ничего не пропустить и не совершить врачебную ошибку, но как обманутая, брошенная, уничтоженная женщина… я не могу даже переступить порог. Долг и чувства сталкиваются в смертельной схватке. Меня разрывает изнутри, а я не знаю, где черпать силы, чтобы подлатать внешнюю броню.

Замираю под дверью, пытаясь совладать с эмоциями, упираюсь в нее лбом, прикрыв глаза, и вдруг слышу вкрадчивый детский голосок:

- Папотька, я тозе умлу?

Глава 5

"Я тоже умру?" - перевожу лепет, который оказывается совсем не детским...

Пугающая фраза, сказанная спокойным, смиренным тоном, действует на меня как ушат ледяной воды. Гнев утихает, обиды рассеиваются, все становится неважным рядом с маленьким ребенком, который в раннем возрасте уже испытал боль утраты.