Я ведь тоже когда-то была такой, растерянной и испуганной девочкой, которая в один миг потеряла все, что любила. Я рано осталась без родителей, росла в детдоме, как и Мирон, не знала тепла и материнской ласки. Маришке повезло, что у нее есть отец, который ее любит и поддерживает.

- Отставить глупости, – по-армейски суховато звучит в ответ. Громов привык общаться с сослуживцами, такими же грубыми вояками, как и он сам, и это наложило на него отпечаток. Тем не менее, в его солдафонской неуклюжести чувствуется особый родительский трепет, с которым он относится к дочери. - Ты очень скоро выздоровеешь, Мариш. Потом я отвезу тебя в зоопарк, как и обещал.

- Хосю-хосю!

Слышу, как кроха радостно хлопает в ладоши, мгновенно переключившись на позитивные эмоции. Детская память избирательна – она быстро стирает негатив и заменяет его чем-то светлым, добрым. Жаль, взрослые разучились это делать.

- Поедем, как только тебя выпишут, а пока слушайся тетю доктора, - мягко уговаривает ее Мирон, а я так и стою под дверью, не решаясь нарушить их семейную идиллию. Чувствую себя лишней. - Надо немного побыть в больнице. Договорились?

- А ты? – взволнованно пищит малышка, и ее страх одиночества становится осязаемым. Он буквально витает в воздухе, липкий, темный, до боли знакомый. Я пытаюсь сбросить его с себя, передернув плечами, но получаю смертельный выстрел: – Не уха-ди, папа.

- Я буду постоянно тебя навещать.

- Тотьно?

- Слово офицера, - бархатно смеется Мирон. Могу поспорить, шутливо отдает честь в этот момент. - Разве я когда-нибудь тебя обманывал?

На секунду я прикрываю глаза, не в силах справиться с удушающей обидой, медленно втягиваю носом воздух. Легкие горят, виски пульсируют, по щеке гремучей змеей сползает слеза. За спиной раздаются чьи-то шаги, и я берусь за ручку двери, чтобы наконец-то войти в палату.

- Ты самый луть-сый папа, - летит звонко, как только я переступаю порог. Чужое счастье буквально сбивает с ног. - Я тебя уб-лу.

- И я тебя, малыш, - раскатывается эхом.

Громов аккуратно обнимает свою дочь – и в этот момент замечает меня. Его взгляд темнеет, становится стеклянным, отчужденным, как в тот день, когда я застала его в кабинете с другой. Отгоняю неприятное дежавю, разрываю наш мимолетный зрительный контакт и как можно бодрее шагаю к койке. Словно я и правда в порядке, а в груди не зияет дыра.

Мирон поднимается незамедлительно, уступая мне место, и отходит к окну, не желая стеснять меня своей близостью. Я благодарна ему за это, потому что рядом с ним мне труднее дышать.

- Медсестра отлучилась в процедурную, а я остался с Маришкой, - оправдывается Громов, но я осекаю его легким, понимающим кивком.

Если честно, на его месте я не дотерпела бы до утра, а уже ночью ворвалась к детям. И никто бы меня не остановил. Но Мирон привык следовать уставу.

- Обход, - роняю деловито, нехотя опускаясь на стул, где до этого сидел он. Вскользь бросаю взгляд на белого полярного мишку у изголовья кровати. С натянутой улыбкой обращаюсь к Марине: – Как ты себя чувствуешь?

- Бо-на, – жалуется она, пока я откидываю простыню и поднимаю медицинскую сорочку.

- Заживет, солнышко. Скоро бегать будешь, - подмигиваю крохе, забывая о ее происхождении.

Это просто ребенок, а я обычный врач, главная заповедь которого: "Не навреди".

Выдыхаю... Так легче абстрагироваться.

Я внимательно осматриваю косметические швы, удовлетворенно киваю сама себе, после чего осторожно ощупываю животик - и вдруг сталкиваюсь рукой с детской ладошкой. Девочка без брезгливости и испуга, но со здоровым взрослым любопытством рассматривает свои ранки.

- То это? – тычет пальчиком в дренаж.

- Волшебная трубочка, которая выведет из твоего организма все ненужное. Не трогай, пожалуйста, и не бойся. Скоро ее уберут, - ласково провожу пальцами по ее тонкому предплечью и ловлю на себе преданный взгляд.

- Доблая фея? – показывает на меня Маришка, хлопая длинными изогнутыми ресницами. – Пап, фея! – восторженно зовет самого дорогого человека, чтобы он разделил с ней сказку.

- Согласен...

Громов тепло усмехается и, наклонив голову, любуется мной с легким прищуром, но не приближается, сохраняя безопасную дистанцию. Его необычный, гипнотический взгляд окутывает меня давно забытой нежностью, словно не было никакого развода.

"Согласись, наши чувства остыли", - гремит как приговор и возвращает в реальность.

В палату входит медсестра с уколом, и Маришка вся сжимается при виде шприца. Машинально беру ее за ручку, поглаживаю пальчики. Она доверительно сжимает мою ладонь, притягивает к своей груди, обнимает вместе с мишкой и мило зажмуривается, когда ее просят повернуться попой. Ойкает, получив укол, после чего тихонько шмыгает носом и чешет ягодицу.

- Какая умничка! Сильная, бойкая девочка, - хвалит ее медсестра. - Вся в отца.