- Тш-ш, он здесь, с тобой, - произношу уверенно, хотя не видела Громова после операции, но у меня нет сомнений в том, что он до сих пор преданно ждет под палатой. Офицер своих не бросает, а мы с детьми просто не стали для него «своими». – Тебе надо поспать, чтобы быть здоровой. Ба-аю-бай… - протягиваю машинально, как привыкла напевать сынишкам, слегка увеличиваю поток капельницы, и обессиленная пациентка отключается.

На протяжении всей операции я запрещала себе думать о том, чья дочь лежит на столе под моими инструментами. Сосредоточилась на хирургических манипуляциях, от которых зависела ее жизнь. Превратилась в робота, механически выполняющего поставленную задачу. Когда на кону здоровье пациента, личное отходит на задний план. Иначе нельзя.

Но сейчас, когда все самое сложное позади, наступает откат. Старые обиды возвращаются, с новой силой разрывая душу. На мгновение я снова чувствую себя одинокой, брошенной и беззащитной девочкой из детдома, у которой нет семьи. Однако стоит подумать о моих мальчишках, роднее которых у меня никого нет, и я нахожу в себе силы собраться. Они держат меня на плаву все эти годы, не позволяя сорваться в бездну и отчаяться.

- Введите обезболивающее, - сухо приказываю медсестре, выходя из палаты и оставляя чужую дочь на койке. – Постоянно ее проверяйте. Если что, незамедлительно зовите меня.

- Конечно, Аврора Владиславовна, - активно кивает приятная женщина в возрасте, и я, убедившись, что оставляю Маришку под надежным присмотром, плотно закрываю за собой дверь.

В коридоре сидит Мирон, на том же самом месте, где несколько часов назад провожал взглядом дочку в операционную. Только сейчас он сменил позу: откинувшись спиной на стену, запрокинул голову и сцепил кисти в замок. Почти не двигается, и со стороны можно подумать, что задремал, но его глаза открыты и устремлены в потолок, словно он призывает высшие силы. Думает о чем-то, монотонно прокручивая обручальное кольцо на пальце.

Я могу отправить к нему медсестру, чтобы она сообщила о результатах операции, и не терзать себе душу, но вместо этого беру из аппарата два стаканчика кофе – и бесшумно подхожу к бывшему мужу. Протягиваю ему один, обращая на себя внимание.

- Рора, - вскидывается он, едва не выбив из моей руки горячий напиток. Ловко перехватывает у меня стаканчик, обливается кипятком, принимая удар на себя и даже не поморщившись, удивленно смотрит на кофе, как будто отвык от заботы, и нервно сжимает пластик в мощной руке, рискуя выплеснуть остатки содержимого себе на брюки. Мирон окидывает меня сканирующим, внимательным взглядом, а потом с глубокой хрипотцой, от которой мурашки по коже, участливо спрашивает: - Ты как?

Я удивленно выгибаю бровь, двигаю ближе свободный стул и, вопреки здравому смыслу, как мазохистка, сажусь рядом с мужчиной, который растоптал и уничтожил меня.

- Хм, я думала, ты первым делом спросишь о дочери, - роняю негромко и делаю глоток крепкого эспрессо, спрятав в нем истинные эмоции.

3.2

- Я не сомневаюсь, что с Маришкой все в порядке, потому что ее оперировала… ты.

Мирон произносит последнее слово по-особому, с оттенком уважения и искреннего восхищения, совсем как раньше, когда он ухаживал за мной в военном госпитале, а я отвергала его внимание из-за сходства с погибшим мужем. Тогда у него получилось сломить мою оборону, но больше я этого не допущу. За время, что мы не вместе, я возвела вокруг себя крепостные стены, чтобы никто не вторгся в мою семью.

Почувствовав мой настрой, Громов ухмыляется криво, из-за шрама через щеку. Проводит по нему рукой, опускает голову, чтобы я не видела его лица.

- Я не всесильна, - вздыхаю устало.

- Ты врач от бога, Аврора. Нам повезло, что мы попали к тебе. Если ты в прошлом меня из преисподней у чертей сумела забрать, то ребенка с аппендицитом точно вылечишь, - чеканит он твердо, но с непонятной тоской. - Да и на твоем лице все написано. Ты не была бы такой спокойной, если бы что-то пошло не так.

- Что ж, все верно подмечено… Операция прошла без осложнений, пациентка скоро восстановится. Вы по-прежнему проницательны, майор Громов, - сдержанно отвечаю, снова отпивая кофе. Горечь зерен растекается по горлу и проникает в самое сердце, накачивая его адреналином.

- Подполковник… - хмыкает он, - в отставке.

- Да, верно… Помню, ты как раз шел на повышение, когда мы…

«Развелись», - повисает в воздухе, как не озвученное проклятие, но никто из нас так и не решается произнести его вслух.

Пауза затягивается. Каждый из нас варится в своих мыслях, как и было в браке.

Мирон закашливается, я на автопилоте протягиваю ему свой стаканчик, потому что его пришел в полную негодность и сейчас стоит смятый на полу под нашими ногами. На секунду соприкасаемся пальцами, я убираю руку. Не сводя с меня глаз, Громов дотрагивается губами до ободка, как раз в том месте, где только что пила я, задерживается дольше, чем следует, и это ощущается как поцелуй. Я до сих пор помню, какой он на вкус: терпкий, горький, с примесью сигаретного дыма.