- Да, спасла, а я ее сильно обидел, - шелестит в ответ с непонятной мне горечью в хриплом голосе. – Не бойся, она не причинит тебе вреда. Веришь мне?

- Угу, - мычит Мариша, опять хватаясь за животик.

- Ложись на спину, как тебя просили, - совершенно другим, командным тоном приказывает Громов. Представляю, как тяжело ему разговаривать так сухо с плачущей дочерью, но это самый верный способ погасить ее истерику и заставить слушаться. - Терпи, ты у меня большая.

- Папа, не ухо-ди, - просит она, но подчиняется отцу.

Мне не хватает подобного приказа, чтобы тоже прийти в себя и вспомнить свое призвание. Как обычно, приходится самостоятельно справляться со своими демонами. Я привыкла…

Сделав глубокий вдох, наклоняюсь к пациентке. На протяжении всего осмотра Мирон бережно держит ее за ручку, а я то и дело отвлекаюсь на их сплетенные ладони. Стоит признать, он стал прекрасным отцом, но… не для наших близнецов.

Усилием воли выбрасываю из своего тела и разума преданную женщину, а ее место помещаю бесстрастного врача-хирурга, который остро необходим в сложившейся ситуации. Пальпация, анализ крови, УЗИ – и у меня не остается сомнений в диагнозе. Громов не зря забил тревогу. Промедление могло привести к непоправимому.

- Готовьте операционную, - одними губами приказываю медсестре.

Мирон улавливает посыл, заметно напрягается и, чмокнув дочку в лоб, подходит ко мне. С виду спокойный и ледяной, но я даже на расстоянии чувствую, как он переживает. Взглядом спрашивает, насколько все серьезно.

- Острый аппендицит, высокий риск развития перитонита. Ты вовремя среагировал. Интуиция тебя не подвела, как обычно, - сообщаю ровным тоном и, покосившись на малышку, добавляю тихо. - Надо оперировать. Без вариантов.

На каменном лице Громова мелькает нечто неуловимое, шрамы дергаются на мгновение, а через секунду все опять ожесточается, превращаясь в маску. Он тяжело сглатывает, так что дергается кадык, оглядывается на ребенка, послав ей приободряющую улыбку, чтобы успокоить, и без сомнений, но с надеждой смотрит на меня.

- Делай то, что считаешь нужным, Аврора, - произносит он твердо. – Я тебе полностью доверяю, - сделав паузу, подается ко мне так близко, так что я ощущаю его горячее, сбивчивое дыхание на своей щеке, когда он шепчет с хрипотцой: - Спасибо, Рора. И прости, если сможешь…

Не смогу. Громов считывает это по моим глазам. Криво дернув уголком губ, он понимающе кивает и обреченно опускает голову, отступая от меня.

- Я помогу, а ты исчезнешь. Все, как мы договаривались, - надменно напоминаю ему, игнорируя мясорубку внутри.

- Так точно, - его голос срывается.

Пациентку увозят, и по пути в операционную она снова начинает плакать от страха, так истошно и панически, что даже у меня сердце обрывается. Но Мирон непоколебим, как скала. Он провожает каталку долгим стеклянным взглядом, а сам остается ждать в коридоре, послушно устроившись на стуле у стены и облокотившись на колени.

Посмотрев на него в последний раз, я молча разворачиваюсь и уверенно шагаю в отделение, но не представляю, как буду оперировать дочь женщины, которая забрала у меня мужа, а у моих детей… родного отца.

*******

Книга входит в цикл "Незабудки (герои - бывшие военные).

Первая дилогия цикла:

"Настоящий папа в подарок"

"Незабудки для бывшего. Настоящая семья"

Глава 3

Аврора

На белоснежной больничной койке, под нитями капельниц спящая после наркоза девочка кажется совсем крохотной и игрушечной, как фарфоровая кукла. Каштановые волосы ломаными волнами разметаны по подушке, глаза закрыты, розовые губки сложены бантиком, носик вздернут, длинные густые ресницы едва заметно подрагивают, бледное личико умиротворено и спокойно.

Воздушная, хрупкая, нежная…

Кажется, дотронешься до нее – и рассыплется.

Я осторожно приседаю на край койки, касаюсь пальцами прохладной детской ладошки, аккуратно согреваю ее в своей руке. Веки малышки начинают трепетать, бровки сдвигаются к переносице, дыхание учащается.

- Ничего не бойся, солнышко, теперь все хорошо, - ласково успокаиваю ее, незаметно проверяя швы и дренаж после лапароскопии. – Спи, красавица. Все прошло успешно, - устало выдыхаю, чувствуя себя морально опустошенной.

Ведомая материнским инстинктом, я глажу Маришу по голове, перебирая спутанные волосы. Неотрывно всматриваюсь в милые черты детского лица. Ее мать наверняка очень красивая женщина, не зря Мирон выбрал ее…

Отдергиваю руку, будто обожглась. Рвано втягиваю носом больничный воздух, и он парализует легкие. Отгоняю боль и воспоминания, которые невольно пробуждает во мне эта девочка.

- Па-поть-ка, - зовет она сквозь полудрему пересохшими губами.