Но решительности прибавилось. Как минимум — назло всем вылезти из этого тухлого болота под названием «гребаная несправедливость», отряхнуться и жить дальше. А как максимум — вынести из всей этой ситуации ценный урок — не верить таким скотам, как братья Ремезовы.

НИКОГДА!

На этой минорной ноте я вздрогнула, еще крепче прижимая к себе те самые методические материалы, что меня просили занести на кафедру общей хирургии. Ибо мимо, взмыленный и злой, пробежал высокий и поджарый мужчина средних лет. Он был мне знаком, тоже преподавал в этих стенах. Но что и где? Это я осилить уже не смогла.

Но вглубь кабинета шагнула.

За конторкой в углу сидела девушка. Рыжая. Заплаканная. Несчастная.

Я, не желая смущать ее своим присутствием, только извинилась поспешно, бросила методички на стол, развернулась и рванула прочь, игнорируя шокированный вздох незнакомки.

И ее пристальный на меня взгляд. Такой больной. Такой разбитый. Такой беззащитный в своем неприкрытом страдании. Но я списала все лишь на то, что посмела побеспокоить ее столь внезапным своим появлением.

Да еще и без стука.

Да уж, нехорошо получилось...

Так прошло несколько дней. И нет, ничего не изменилось. Я все еще была птицей с подбитыми крыльями. И нет, я уже даже взлететь не пыталась. Так, ковыляла из точки А в точку Б, покорно ожидая, пока время излечит мои душевные раны.

Оно стало единственным моим другом в этом жестоком мироздании. И я надеялась, что хотя бы оно меня не обманет. Поможет. И облегчит боль.

А потом наступила морозная, февральская суббота. Ветер завывал так яростно и беспощадно, что мне казалось еще немного и меня просто сдует с мостовой. Я едва ли успела на свой автобус. Вбежала, когда уже почти закрылись двери. Вздохнула облегченно и поправила на голове вязаную шапку.

Порадовалась между делом, что ледяной ветер от души пощипал щеки и нос — любая физическая боль глушила душевную. Чем не праздник, верно?

Я принялась проталкиваться в толпе, видя в самом конце автобуса свободный пятачок у поручня. Добрела туда, встала и выдохнула. А затем вперила пустой взгляд в никуда, пока внезапно не споткнулась им на девушке.

Рыжей.

И смутно мне знакомой.

Она с кем-то переписывалась в телефоне и не обращала на внешние факторы никакого внимания. Грустная. Губы искусаны. Красивая. Даже слишком. Я зачем-то неотрывно смотрела на нее всю дорогу, следя за живой мимикой ее лица и пальцами, бегающими по экрану мобильного.

А затем вздрогнула, когда неживой, механический голос объявил мою остановку.

Я тут же поспешила к выходу.

А та самая рыжеволосая незнакомка внезапно подняла взгляд. Тяжелый. Прожигающий насквозь. А я напоролась на него со всего маха. И вдруг испугалась до невменоза, потому что эта девушка смотрела на меня так, будто бы видела не студентку-первокурсницу, а кого-то близкого.

Того, кого потеряла, но искала бесконечно в чужих лицах и случайных прохожих.

И вдруг нашла.

Мои щеки вспыхнули, будто бы меня наотмашь ударили по лицу. Сердце за ребрами истерично заметалось. Я попыталась перебрать в уме всех известных мне знакомых, которые могли бы меня узнать в этом городе. И рассекретить.

Спина покрылась испариной страха. Руки дрогнули. А я уж было метнулась в сторону выхода и пулей вылетела из открывшегося автобуса. Но почти тут же шокировано охнула, потому что рыжая все-таки пустила мне пулю в лоб всего лишь одной-единственной фразой:

— Это ты...