Я прилетела в Новосибирск на закате дня.

Город встретил меня трескучим морозом, завыванием ледяного ветра и грязно-серым, равнодушным небом. Я вышла из терминала, как призрак — без имени и без прошлого, но с зияющей в груди дырой, которую пробили самые близкие на свете люди.

Я растерянно озиралась по сторонам и не знала, куда мне идти. Слепо таращилась на табличку в руках незнакомой мне женщины, где было большими буквами выведено:

«Мария Смирнова».

И только спустя несколько минут, я поняла — это за мной.

Что ж...

Без улыбки и лишних слов меня довели до огромного черного внедорожника, в который усадили и отвезли в центр города. На самом берегу реки Обь располагалась квартира на восемнадцатом этаже совершенно нового дома.

Лифт еще был обит фанерой. И где-то отчетливо выводила рулады дрель. Но мне было все равно...

Ключи лязгнули в замочной скважине. Дверь открылась, и я переступила порог.

А затем осталась одна.

Женщина, что привезла меня сюда, лишь буркнула, что ей пора, и откланялась. А я закрылась за ней, бахнулась на пол и разревелась. Горько. Пронзительно. На разрыв аорты.

Потому что было больно.

Потому что одна.

Потому что никому не нужна...

В таком состоянии я провела несколько дней. Вообще, не понимала, где я и что происходит. Я была выжатым лимоном, кровоточащим и воспаленным изнутри и снаружи, глохнущим от пронзительного воя моего разбитого сердца. Я сильно похудела. Меня постоянно рвало от нервного истощения. Под глазами залегли синяки — от бессонных ночей, где я топилась в собственных слезах.

И только спустя где-то неделю я пришла в себя настолько, чтобы в принципе осмотреться, куда я вообще попала.

Что ж...

Это была затычка — солнечная видовая квартира с огромными в пол окнами в современном жилом комплексе. Две комнаты. Дизайнерский ремонт. Высокие потолки. Светлый, почти белый паркет. Мягкий бежевый диван и в цвет ему стены. Стильная кухня. В спальне большая кровать.

Короче — уютно, современно. И дорого.

А мне было плевать.

Эта квартира стала для меня огромным, холодным склепом, где единственным звуком было биение моего израненного сердца. И мне бы лечь — и сдохнуть. А приходилось каждый божий день вставать, куда-то идти и корчить из себя живого человека, а не полуразложившийся труп, в которого я планомерно превращалась.

Ведь Миланы Няшиной больше не существовало. Была Мария Смирнова. И она ходила на учебу. Сидела на лекциях. Смотрела в тетрадь, но ничего не видела из-за застилающих глаза слез.

Как я сдала первую в своей жизни сессию? Без понятия. Наверное, чудом.

А затем наступил Новый год.

Ужасно! Но ведь еще совсем недавно я искренне верила, что встречу этот светлый праздник рядом с бабушкой, в моем родном городке. Или с двумя парнями, которым искренне верила, что они не обманут, не предадут и не оставят меня одну.

Ошиблась...

Обманулась...

И теперь стояла у окна под бой курантов, смотрела в черные небеса, где разрывались тысячи разноцветных фейерверков, слышала далекий смех веселящейся толпы и медленно выгорала изнутри. Пока люди радовались. Обнимались. Целовались. Ждали чудес.

А я стояла и просила у несуществующего Деда Мороза только одного — чтобы хотя бы мама мне позвонила. И сказала, что я не совсем умерла для нее. Что хотя бы она меня еще любит на этом свете.

В ту ночь звонка от Аллы Ремезовой я так и не дождалась.

Меня забыли.

А вспомнили только в середине января. Мама даже не извинилась за то, что оставила меня в режиме абсолютной тишины на долгие полтора месяца. Сослалась на то, что я должна была априори ее понять. Ведь рисковать было нельзя.

На кону стояла их с Михаилом репутация.

— Ты должна понимать, дочь, что мы оба сильно рисковали, даря тебе эту новую, не запятнанную позором жизнь. А ведь могли поступить иначе, верно? И никто бы нас не осудил за это, ибо то, что ты сделала, до сих пор не укладывается в моей голове. Но я слишком люблю тебя. Слышишь? Ты — моя единственная дочь! Но я сейчас хочу, чтобы ты поняла совершенно четко — так, как раньше, уже не будет. И максимум, который мы можем себе позволить — это перезваниваться не чаще, чем раз в три-четыре месяца.

— Хорошо, — прохрипела я глухо, растирая грудь в районе сердца. Там невыносимо жгло от обиды.

Но кому было до этого дело?

Милана Няшина для всех умерла...

Почти.

Но ее надо было добить.

Жестко.

Жестоко.

Раз и навсегда.

И моя мама сделала это. Вместо того чтобы поговорить о чем-то отстраненном, как-то поддержать меня в том горе, что со мной случилось, она начала рассказывать мне «более интересные новости». Завела разговор про мои похороны.