Подумаешь, что мне там осталось? Я настолько пропиталась болью, что уже даже не плакала, а лишь брела, словно ежик в тумане, в своей затхлой, потерявшей краски жизни, ступая не по голой и промерзшей земле, а будто бы по битому стеклу.

Днем больше. Днем меньше. Какая разница, верно?

Вот только пребывая в своих безрадостных мыслях, я и не заметила, что свернула не в то крыло. И заплутала по незнакомому лабиринту поворотов. А когда наконец-то поняла, что забрела совершенно не туда, то коридоры опустели. Студенты разошлись по аудиториям, и гулкое эхо моих шагов заухало заунывным маршем.

Пока наконец-то я не отыскала нужную мне дверь.

И почти сразу же прижалась спиной к холодной стене, вдыхая в себя запах формалина, дешевого кофе из автомата и спирта. И все потому, что где-то внутри аудитории с грохотом хлопнула резко открывшаяся дверь. Ударилась о стену. А вместе с ней и злой мужской голос разрезал мертвенную тишину этого места.

— Траур, блядь! И сколько мы его будем носить, Ксюш? До пенсии?

— Год всего прошел, Валера..., — усталый женский голос прозвучал надломлено и устало.

— Целый год!

— Но...

— Нет, я все понимаю: отменили свадьбу один раз — это можно понять. Отменили второй — тоже, но с натяжкой. Но третий, Ксюша — это уже перебор, твою мать! И в отпуск мы не ездим по той же причине, да? И с друзьями перестали встречаться тоже все по тому же? И сидим в своей квартире, как в склепе просто потому, что ты хандришь, верно?

— Верно...

— Ну, так, а я-то тут при чем? Я еще живой! И если ты решила похоронить себя вместе со всей твоей семьей, то я, извини, компанию тебе составлять не собираюсь. Мне этот траур уже вот где сидит! Я им сыт по горло! Как и твоими черными тряпками, коими ты обвешиваешься с головы до ног так, что я уже не пойму, с кем встречаюсь.

— Я не виновата, что до сих пор слышу визг тормозов! — с горечью выдавила из себя девушка, и в ее словах мне послышалась такая бездонная боль, что я невольно забыла, как дышать, каждой клеточкой своего тела чувствую чужое горе.

Как свое собственное...

— Каждую ночь я закрываю глаза и вижу, как они горят. Заживо, Валера! Мои родители! И моя сестра! Они ушли. А я осталась. И я их не могу отпустить. И сама понять не в силах, зачем осталась.

— Супер! Мне очень приятно это слышать, Ксюш. Получается, я во всей этой истории вообще мимо проходил.

— Это не так! — рыдания девушки все же вырвались наружу, надрывные и такие горькие, будто бы сама ее душа рвала себя на части, обнажая раскуроченное утратой нутро. А я все также стояла у стены, вжавшись в нее лопатками, и слушала, как воет мое собственное сердце, сжимаясь в тугой, горящий комок.

Год. Целый год она жила с этим.

А я сдалась спустя два месяца...

Мои любимые предатели продолжали где-то дышать. Смеяться. Улыбаться. Радоваться новому дню и строить планы на будущее. Никто не ушел навсегда. Никто не превратился в кучку пепла и в поминальную фотографию с черной лентой на полке, покрытую тонким слоем пыли.

А у нее?

У нее дверь в прошлое закрылась навсегда. И уже невозможно было подглядеть за кем бы то ни было в замочную скважину. Как они там? Что нового? Помнят ли еще обо мне?

И вдруг воспаленный мозг пронзила острой, раскаленной иглой мысль и растеклась по венам едкой серной кислотой:

«А я ведь еще легко отделалась...»

Нет, серьезно! До чего все могло дойти, если бы маме не прислали тот телефон Кирилла, а она не открыла бы мне глаза на реальное положение дел? В меня бы продолжили играть и дальше еще несколько месяцев. Изощренно. Жестоко. Мастерски! Я бы еще больше прикипела к братьям Ремезовым душой и телом. Так сильно, что уже не отделить — только резать наживую. А если бы они пошли дальше?

А что?

Сколько таких историй? Мне бы могли заделать ребенка и бросить. А потом слепить из меня интернет-сенсацию под заголовком:

«Приемная дочь кандидата в губернаторы Ремезова залетела, а кто папа не имеет ни малейшего понятия...»

А после, когда я бы уже ходила глубоко беременная, они бы слили все те видео в интернет. И поделать ничего было бы уже нельзя, кроме как реально выйти в окно и на этом хватит. Потому что одно дело страдать в одну калитку. И совсем другое, когда предметом травли делают твоих родных и близких.

И твоего ребенка.

Я прижала ладонь к вздымающейся от ужаса груди и тихо выдохнула. Этот минутный сеанс шоковой психотерапии был для меня словно ушат ледяной воды. Он остудил. И вывел из сумрака, показывая, что даже в темном тоннеле, кишащим злобными прожорливыми тварями, есть свет. Нужно просто его отыскать и идти на него с верой, что однажды эта трудная дорога через тернии закончится абсолютным успехом.

И нет, легче мне не стало.

Наоборот!