Месяц за месяцем. А я все видела в ночных кошмарах тот самый день, что забрал у Ксении Воробей самых близких людей, будто бы я сама была его участницей. Это был февраль. Четырнадцатое число...

Тепла ждать не стали. Иначе бы деликатное положение невесты было бы слишком заметно для гостей. А ведь так нельзя. Свадьбы же гуляют по большой и светлой любви, а не по залету.

Верно?

А ведь мама так просила ее дождаться лета. Да и сестра восторженно описывала, каким грандиозным событием стало бы ее венчание на берегу Обского моря. Ксюша слушала их, но только отрицательно качала головой и улыбалась. Она не хотела ждать.

Она думала, что так будет лучше.

Откуда ей было знать, что в тот день погода будет настолько сурова к молодым, что обрушит на них лютую метель? Ведь еще накануне было так тепло. Запахло настоящей весной, и с крыш зазвенели веселые капели.

Невеста предпочла не обращать внимания на непогоду. В глубине ее души пели райские птицы. А внутри ее живота уже жил и развивался плод ее любви. Тем более, что получилось арендовать такое шикарное место для торжества — огромную загородную резиденцию.

Именно туда и полетел свадебный кортеж на выездную регистрацию и праздничный банкет.

А потом все случилось так быстро...

Так чертовски быстро...

Снежный буран. Обледенелая колея. Визг тормозов. Удар.

И один из автомобилей влетел в движущуюся навстречу фуру.

Что было потом?

Ксения кинулась на помощь своим родным. Она так хотела их спасти, но все, что ей осталось — это слушать, как они кричат. Они ведь были еще живы, но их намертво зажало, как в консервной банке.

А потом начался пожар…

Мама, папа и сестра сгорели заживо на глазах у беременной невесты.

Глава 5 – Родственная душа

Милана

Нет ничего хуже одиночной камеры. Теперь я это точно знала. Особенно это ярко и навынос ощутилось тогда, когда я от пуза наглоталась мнимой дружбой, теплом и участием, кажущимися мне такими искренними и настоящими.

И каждый божий день полз невыносимо лениво, словно густой, тягучий сироп. А в нем медленно, но верно, с истошными криками топилась моя и без того избитая до смерти надежда на то, что жизнь вновь когда-нибудь обретет хоть какие-то краски. И эта грязно-серая действительность оседала на языке приторно-горьким послевкусием, оставляя на душе липкий, въедливый осадок ненужности, от которого мне никак не удавалось избавиться.

Я снова плакала.

Я снова растеряла желание жить. Дышать. И с робкой надеждой смотреть в будущее.

Я хотела лечь и сдохнуть.

Пожалуйста...

Я запрещала себе думать о Ксюше.

А еще я злилась. Но уже не на нее. А на себя. За то, что опять позволила себя обмануть.

Но это, казалось бы, разрушительное чувство, начало истончатся. Пока не превратилось в тонкую ледяную корку, обманчиво твердую, но хрупкую. Это не было так заметно в институте, в забитых до отказа лекционных аудиториях и на практических занятиях в окружении однокашников. Но дома...

Стоило мне чуть надавить на нее — и корка трескалась, обнажая под собой темное, глубокое озеро беспросветной тоски. Кирилл и Арсений наполнили его до краев. Но Ксюша — она стала последней каплей, после которой все уже казалось бессмысленным.

Может, потому, что я сама чиркнула спичкой и сожгла между нами последний шаткий мостик?

Дура!

Ведь теперь, спустя время, я понимала, что погорячилась. Критически! Потому что Ксюша...

Она же реально потеряла все. Мать. Отца. Сестру. И еще не родившегося ребенка. И в своей этой невыносимой боли она просто потянулась к тому, кто показался ей лучиком света в непроглядной темноте — к девушке, которая была так похожа на настоящую Машу.

И она ни в коем случае не желала причинить мне зло, в отличие от братьев Ремезовых.

Боже...

Но теперь, когда после нашего разрыва прошло долгих три месяца, стало совсем мучительно тянуть эту лямку. Ведь Ксения Алексеевна Воробей начала вести у нас, второкурсников, топографическую анатомию и оперативную хирургию. Студенты одновременно уважали ее и побаивались, перешептываясь о ее требовательности. Парни же откровенно жрали ее влюбленными глазами.

А я...

Я нарочно садилась в самый дальний угол аудитории и мысленно молилась, чтобы она не заметила, как предательски дрожат у меня руки каждый раз, когда наши взгляды пересекаются. Но я любила эти пары. Бежала на них и сожалела, что их в учебном плане второго курса было совсем немного. Ибо ее голос, нежный, но четко поставленный, успокаивал меня и дарил хоть краткую, но передышку в этой нескончаемой борьбе с тенями прошлого.

Ксюша объясняла технику наложения швов или остановку кровотечения, а я вспоминала, как здорово было вместе с ней смотреть глупые комедии или готовить пасту на ее светлой кухне. Как нравилось мне бесценное ощущение нужности, когда она просто обнимала меня или лохматила волосы на макушке.

Я бы так хотела все это вернуть.

Но так и не решилась.