Загребает ложкой гречку, отправляет в рот, жует с шумом, выдыхает шумно и довольно. А потом хватает стакан с компотом обеими руками, подносит к губам и пьет жадно, взахлеб, точно так же, как Таран. Сок течет по его подбородку, капает на свитер, но ему плевать. Он со стуком ставит стакан на стол и шумно выдыхает, откинувшись на спинку стула.

— Вкусно!

Мой бывший муж сидит напротив Тарана, и его лицо багровеет от напряжения. Он ковыряется вилкой в своей тарелке, водит по гречке, но в рот не берет ни кусочка. Гречка размазывается по тарелке, смешивается с соком от буженины.

Полина сидит рядом с ним, и ее взгляд то и дело стреляет в сторону Таранова. Она пытается поймать его , внимание, но Таран ее игнорирует. Он смотрит только на меня и на Андрея, словно других людей за столом не существует вовсе.

Рома молчит. Его глаза постоянно скользят в сторону ножа, который лежит на блюде рядом с бужениной. Он оценивает, как быстро он сможет схватить его в случае драки.

Я вижу это по его взгляду — он просчитывает расстояние, скорость, траекторию.

Диана наклоняется к Андрею. Она берет салфетку и начинает вытирать надутую моську внука, испачканную в соусе.

— Не торопись ты так, — шепчет она, — кушай аккуратно, а то уже весь грязный.

— Аккуратно кушают только девочки, — фыркает Андрей, отстраняясь от маминой руки. Он снова обхватывает стакан с компотом своими жирными ладошками, подносит к губам и пьет.

— Знаешь, — Таран обращается ко мне, и я поднимаю взгляд от своей тарелки. — Я вот не понял...

Делаю маленький глоток компота и в ожидании приподнимаю бровь. В груди ёкает от его тяжелого, пристального взгляда. В гостиной становится тихо — даже Андрей замирает.

— Хозяйка из тебя отличная, — Таранов хмурится. — С такими женщинами не разводятся.

Он переводит взгляд на Антона, который стискивает челюсти и раздувает ноздри. Пальцы, сжимающие вилку, побелели. Он смотрит на Таранова с ненавистью, с унижением, с бессильной злобой.

— Мало быть хорошей хозяйкой, — вздыхаю я. — Надо быть любимой.

Антон молчит. Его губы сжаты в тонкую, дрожащую линию, но за него отвечает Полина. Она подается вперед, поправляет волосы, и её грудь соблазнительно поднимается под лиловым шерстяным платьем.

— Да, важно быть любимой, — говорит она, и голос ее становится кокетливым и сладким. — И желанной. Женщина не кухарка... Она... муза...

Она стреляет глазками в сторону Таранова, но тот не смотрит на нее. Он подхватывает вилкой новый кусок буженины, снимает его зубами.

Медленно жует, прищурившись, и только потом переводит взгляд на Полину. Та краснеет и продолжает очаровательно улыбаться.

— Охуеть, вот это номер, — вздыхает Таран и с мужским осуждением качает головой. — Шалава гордится тем, что раздвигала рогатку перед женатым мужиком.

24. Бандиты долго не живут

— Тут же ребенок! — испуганно и возмущенно взвизгивает Диана.

Она резко подается в сторону обалдевшего Андрея, прикрывает его уши ладонями и с ненавистью смотрит на Таранова. Ее глаза горят гневом, щеки заливает краска.

— Выбирайте выражения! Может, это у вас принято ругаться матом при детях!

Полина сидит красная и злая. Ее идеально гладкий лоб наконец-то покрывается морщинками обиды, и даже ботокс не может скрыть этого. Антон в ярости сжимает вилку. Его рука дрожит.

— Лев Константинович, — наклоняюсь к Тарану и кладу ладонь на его предплечье. Чувствую под пальцами твердые, горячие мышцы, которые напрягаются от моего прикосновения. — Диана права... Андрею лучше таких слов сейчас не слышать.

Таранов смотрит на меня долгую секунду. Его глаза сканируют мое лицо, и я вижу, как в них гаснет насмешка.

— Виноват, душа моя, — он прикладывает руку к груди. — Погорячился.

Диана медленно убирает руки с ушей Андрея. Мой внук шмыгает носом и шепчет с наигранной честностью:

— Мамочка, я ничего не слышал. Я оглох на несколько секунд. Правда-правда. Когда говорят плохие слова, я ничего не слышу.

— Перефразирую, — Таран хмыкает и переводит строгий, осуждающий взгляд на оскорбленную Полину. — Дама свободных и сомнительных нравов гордится тем, что вступила в связь с женатым мужчиной.

— Прекратите меня оскорблять! — охает Полина. Она прижимает ладонь к груди, и я вижу, как ее пальцы подрагивают.

Лицо у нее перекашивается, становится почти уродливым.

— Я констатирую факт, — Таран пожимает плечами. — И я могу себе это позволить.

Затем он невозмутимо подхватывает вилкой новую порцию оливье и с издевательской улыбкой отправляет в рот. Жует медленно, смакуя, и смотрит на Полину, которая сидит, раскрасневшаяся и униженная.

Боже мой. Лицо Полины надо видеть! Лицо аж вздрагивает, перекашивается, и она шипит в ухо Антона:

— Так и будешь сидеть?

— Ты же сказала не нагнетать, — цедит тот сквозь зубы. Голос его низкий, хриплый,. — И я... — он смотрит на нее угрюмо, — действительно был женат, когда мы все это начали...