Пар поднимается к лицу, окутывая меня густым, лесным ароматом. Ядрышко к ядрышку. Красота! Идеальная гречка для идеальной буженины.

Закрываю крышку

Уверенно шагаю за Тарановым в коридор.

— Салат в холодильнике, — говорю я растерянному сыну, который так и застыл на пороге кухни, сжимая в руках дверную ручку.

— Мам…

— Я не поняла, — строго говорю я, — сам же поторопил нас за стол.

Рома открывает рот, но не находит слов. Таранов уже заходит в гостиную и его мощная спина заполняет весь дверной проём.

— Мамка тебя переиграла, — доносится до меня довольный бас Таранова.

Когда он исчезает в гостиной, Роман наклоняется ко мне и зло шепчет.

— Он мне не нравится.

— Салат в холодильнике, — повторяю я строже и прищуриваюсь на сына. — Не порти мне вечер.

Рома хмурится ещё сильнее.

— Мам, я тебе, как мужчина, говорю… Это не тот, с кем тебе стоит…

Я смотрю на сына исподлобья. Он вздыхает, шагает к холодильнику, из которого достаёт стеклянную миску с оливье.

Сын сердито поджимает губы, а затем спрашивает:

— А вдруг он опасен?

Я не отвечаю. Выхожу с прямой и горделивой осанкой в коридор. Подошвы моих домашних туфель мягко ступают по ламинату. В гостиной слышно только, как восторженно тараторит Андрей:

— А бабуля ещё умеет готовить котлеты! Вкусные такие! А ещё… курочку! И картошечку! А ещё… ещё… даже борщ вкусный умеет! Вот!

— Да ты что? — с наигранным удивлением вопрошает Таранов.

— Я не люблю борщ, а у бабули я его ем! — гордо заявляет Андрей, и я слышу, как он шлёпает ладошкой по столу для убедительности. — Очень вкусно!

Полина и моя невестка Диана подозрительно молчат, и я ускоряю шаг. Захожу в гостиную.

Она у меня небольшая, но уютная. На стенах — светлые обои в мелкий цветочек, которые я поклеила после развода с Антоном. Шкаф из тёмного дуба занимает почти всю стену, на его полках — мои любимые книги, фотографии в рамках и фарфоровые статуэтки ангелочков, которые я коллекционирую уже несколько лет.

На подоконнике — фиалки. На полу лежит пушистый ковёр бежевого цвета.

— Прошу прощения, что мне немного завозились на кухне, — говорю я.

Но на меня никто не реагирует, потому что все смотрят на Тарана.

22. Ревнуешь?

Таранов стоит у стола. Белоснежная рубашка натягивается на плечах, когда он разворачивается и ставит блюдо с мясом на стол. Под его тонкой рубашкой медленно двигаются его мощные лопатки. Он подхватывает нож умелым движением и начинает резать буженину.

Лезвие входит в румяную корочку с тихим, сочным звуком. Таранов отрезает пласт за пластом: ровные, толщиной в палец, с тёмными волокнами по краям, с золотистой каймой, где мясо пропеклось особенно хорошо.

Каждое его движение: медленное и уверенное. Предплечья напряжены, вены вздуваются на предплечьях, а под тканью перекатываются мышцы.

Таранов сосредоточенно склонил голову, и его чёрные волосы с проседью спадают на лоб, касаясь густых бровей.

Полина сидит напротив него.Она опёрлась локтями о стол, а её жадный взгляд скользит по лицу Таранова, по его шее, где выступает кадык, и опускается ниже — на грудь, живот и туда, где под натянутой тканью фартука отчётливо виднеется напряжение.

Представляете! Даже фартук ничего не скрыл!

Зрачки Полины расширяются, и её тонкие пальцы нервно переплетаются в замок.

Диана сидит рядом с сыном. Она красная до кончиков ушей и смотрит куда угодно, только не на Таранова: на свои руки, на тарелку, на люстру.

Её щёки горят, и на шее выступила пятнистая краснота. Она рассеянно крутит в пальцах вилку и делает вид, что Тарана с его внушительным бугром не существует. Вон какая интересная вилочка! Какие зубчики! Целых четыре зубчика!

Антон сидит рядом с Полиной. Его лицо побагровело, на лбу выступила испарина. Он зло раздувает ноздри, и на его мясистом носу с горбинкой проступи ла испарина.

Он переводит взгляд с Таранова на свою жену. Его глаза сужаются, когда он замечает, куда Полина пялится. Кадык Антона дёргается, кулаки на коленях сжимаются.

Он вскакивает с места так резко, что стул с грохотом отодвигается.

— Мы уходим! — рявкает он.

Голос срывается на хрип, и от его вопля Андрей вздрагивает и замирает с ложкой в руке.

Таранов медленно и плавно поднимает нож остриём в сторону Антона. Лезвие ловит свет лампы и выбрасывает на стену длинный, дрожащий блик.

Лицо Таранова меняется за одно мгновение. Исчезает ленивая насмешка, исчезает даже тень мужского бахвальства. Остаётся только скуластая, звериная, абсолютно пугающая серьёзность. Глаза его становятся непроницаемо-чёрными, и от этого взгляда по спине пробегает ледяная дрожь.

— Сел на место, — глухо приказывает он.

Голос его рокочет так низко, что я чувствую вибрацию в грудной клетке, даже стоя в трёх метрах от него.

— Антоша, — клокочет Таранов, и Антон прерывисто вздыхает, — не доводи до греха. Раз пришёл на ужин, то сиди и не вякай.