— Я не хочу этого видеть, — подаюсь к Таранову и торопливо начинаю застёгивать его рубашку, но мои руки останавливаются на третьей пуговице. Выдыхаю и поднимаю взгляд. — Что я ещё о вас узнаю?

— Очень много неприятного, — Таран прищуривается и перехватывает мои запястья. Заглядывает в глаза. — Я плохой человек.

— Нельзя такое говорить женщинам, — шепчу я.

— Почему? — недоумевает Таран, продолжая стискивать мои запястья.

— У женщин на уровне инстинктов вшито желание перевоспитывать плохих мальчиков, Лев Константинович.

— Меня не перевоспитать, — Таран отпускает мои руки.

— Звучит как вызов, Лев Константинович.

26. Шанс

ЛЕВ

Трахнуть бы эту бабищу да прям на этом тупом столе, посреди объедков! Развернуть спиной, нагнуть и всадить по самые яйца, чтобы верещала и брыкалась. Чтобы и не думала, что меня можно перевоспитать.

Люся сидит напротив. Платье простенькое, тёмно-красное, вязаное. Обтягивает плечи, грудь, мягко ложится по бокам, подчёркивая округлости. И воротник высокий, под самое горло. Строгая и скромная дура не первой свежести.

Блять, как бы я её выгнул, задрал бы подол этого идиотского платья… Задрал бы до самой поясницы, вжал лицом в грязную салфетку, в остатки гречки, и всадил бы в её дикие джунгли по самые яйца.

А потом бы заставил её отсосать мне.

Член в штанах каменный. Как будто мне в член свинца накачали.

Пахнет от Люси ванилью и выпечкой, домашним уютом. Как от женщины, которая умеет ждать и заботиться.

Как же мне осточертела эта бабская уверенность, что мужика можно перевоспитать.

Медленно выдыхаю, приглаживаю волосы, оправляю бороду. Затем раздражённо застёгиваю последние пуговицы под воротом рубашки. Пальцы плохо слушаются. Хочется просто сорвать её с себя, эту ткань, которая сковывает движения, но я сдерживаюсь.

Нельзя. Нельзя трахать эту бабу.

Знаю я этих придурковатых разведёнок. Стоит один раз дать им то, чего они хотят — и всё. Мне светит головомойка и тупые истерики.

Она начнёт думать, что теперь у неё есть на меня права. Будет требовать, чтобы я звонил, писал, признавался в вечной любви и построил дачу. И будет у меня только два варианта: закопать тётю в лесочке либо самому сбежать в тайгу и прятаться от неё всю оставшуюся жизнь.

— Люсь, ты остуди свой пыл, — говорю я, глядя в её глаза. — Сына своего воспитывай. С ним ты явно налажала.

Её глаза вспыхивают материнской яростью. Искры летят. Она резко отшатывается от меня, словно я её ударил.

Шумно выдыхаю. Воздух пахнет мясом, жиром и её духами. Жарко. Слишком жарко. И дышать тяжело.

Мне не по статусу ебать таких пожилых тёть. Это чистый неликвид. Член, конечно, полон энтузиазма, но здравый смысл говорит, что там уже, наверное, всё сухо от гормонов.

А я, мать вашу, люблю влажные, сочные, упругие киски. Которые текут, как только я провожу пальцем по трусикам.

Таких тёть, как Люся, надо оставить неудачникам. Тем, у кого под пятьдесят лет нет ничего. Тем, кто ищет лишь бы шанс приткнуться в седую мохнатку. Вот таких пусть Люся и перевоспитывает. Это её уровень.

— Мой сын хотя бы в меня не стрелял, — наконец заявляет Люся и зло раздувает ноздри.

Когда она сердито вдыхает, её грудь приподнимается, и член в штанах вздрагивает, пронзая меня дикой болью. Я теряю связь с реальностью на секунду. Каждый её вздох отдаётся в паху пульсацией. Лучше бы она молчала.

— У моего сына хотя бы были амбиции, — глухо отвечаю я и поднимаюсь на ноги.

Я встаю во весь рост, расправляя плечи. Мой пах оказывается почти на уровне её удивлённого лица. Она испуганно смотрит на мою натянутую ширинку.

Молния вот-вот разойдётся по швам и выпустит моего адского дракона из пещеры.

Люся краснеет. Краснеет так сильно, что даже её шея покрывается пятнами. Её взгляд прикован к моей ширинке, и она не в силах отвести его.

Может, мне её пожалеть?

Тёти в её возрасте тоже хотят мужика.

Конечно, не в моём стиле заниматься благотворительностью. Но иногда можно сделать исключения. Для коллекции. Пусть хотя бы раз в жизни Люся увидит и подержит в своих руках большой и твёрдый хер, а то у её бывшего там явно вялая сосиска.

— Я даю тебе шанс, — хрипло говорю я.

— Какой шанс? — ресницы Люси вздрагивают, и она поднимает на меня растерянный взгляд.

Люблю на женщин смотреть сверху.

А ещё очень люблю смотреть женщинам в глаза, когда их рот занят моей пушкой. Это непередаваемый кайф.

— Шанс порадовать меня, Люся, — тихо и с угрозой отвечаю я. — Поблагодарить. Языком и губами.

Наверное, мне не стоит от Люси ждать глубокого заглота. Вряд ли она сможет меня удивить, ведь с таким мужем, как Антон, она знала, наверное, только позу бревна.

Люся распахивает ресницы шире, вся вздрагивает и резко отодвигается от меня вместе со стулом. Ножки противно скрипят по полу.

Это было ожидаемо.