И мило улыбаюсь.
— Так у меня и нет цели, чтобы вам моя писечка нравилась, — говорю я ровно.
Пожимаю плечами.
— Я хочу просто хорошо выполнять свои трудовые и рабочие обязанности без риска того, что к моей мохнатке заглянет в гости бандитская сарделька.
Мы смотрим друг на друга.
Чёрные глаза Тарана неподвижны, тяжёлые брови нахмурены. Его пальцы сжимают блюдце. Чашка в его огромной ладони кажется игрушечной.
Не отвожу взгляд. Не опускаю глаза. Сижу прямо, расправив плечи, положив руки на колени.
— Люся, — наконец говорит Таран угрюмо. — Это, может, у твоего бывшего мужа сарделька.
Смотрит сверху вниз.
— А у меня, моя хорошая …
Резко, громко и деловито отворачиваюсь к столу, поправляю стопку бумаг, которую сама же минуту назад идеально ровно сложила. Чувствую его горячий и тяжёлый взгляд на затылке.
— Я не хочу этого знать, — перебиваю я. — Даже если вы там себе отрастили баобаб.
Таран шумно выдыхает.
— Вот же сучка…
13. Встал вопрос
Я слышу, как Таран со вздохом отставляет блюдце с чашкой на подоконник у кофемашины..
Не поворачиваюсь.
Включаю монитор и щёлкаю мышкой по календарю. Надо проверить все записи Куколки, которая должна была делать рабочие записи, но смотрю на серое поле и не вижу ни цифр, ни месяцев.
Меня ещё прежде никто и никогда из мужчин не называл сучкой. Да ещё с таким шумным, хриплым выдохом.
Муж в моменты страсти называл меня рыбкой, а при ссорах — тварью неблагодарной или пучеглазой жабой. Я так и не смогла у него выяснить, почему жаба-то, да ещё пучеглазая.
Сучкой я никогда не была.
Теперь надо понять…
Сучка — это хорошо или плохо для дамы моего возраста?
Может ли женщина в сорок семь быть сучкой? Или это звание присваивают только молодым, тем, кто умеет красиво вилять бёдрами и глотать, не поперхнувшись?
Но одно ясно: лучше быть сучкой, чем пучеглазой жабой.
Я глубоко выдыхаю, и только сейчас до меня доходит: я за своими рассуждениями совсем отвлеклась от Таранова.
А он молчит.
Я чувствую его спиной: он делает несколько бесшумных шагов в мою сторону
Крадётся бесшумно, как зверь.
Сердце пропускает удар, а потом начинает колотиться гулко и больно, будто пытается вырваться наружу. Я непроизвольно, на рефлексах задерживаю дыхание и замираю.
Таран встаёт позади моего кресла.
Волна жара прокатывается по телу от макушки до самых пяток и следом приходит слабость. Руки немеют, пальцы, что стискиваю компьютерную мышку, разжимаются.
Не оборачиваюсь.
Таран кладёт свои ладони мне на плечи прямо у шеи. Они огромные и обжигающе горячие и тяжёлые.
В голове пробегает страшная, ледяная мысль: он сейчас свернёт мне шею. Одним движением. Как глупой слабой курице.
Я мелко, всем телом вздрагиваю под его руками.
— Значит, у меня в секретарях теперь сидит очень неприличная, — говорит он, и его голос вибрирует где-то надо мной, — женщина-дикарка, которую не напугать угрозами, что я её отымею во всех позах.
Его пальцы мягко сжимают основание моей шеи так собственнически… Как будто он примеряет меня, насколько я подхожу под размер его ладоней.
— Нет, Лев Константинович, очень даже напу…
Я не договариваю.
Потому что Таран властно и жестоко обхватывает мою шею ладонями и с уверенным, давящим усилием сжимает.
Перекрывает мне доступ к воздуху.
Я открываю рот, но ни звука, ни вдоха.
— Когда я говорю, ты молчишь, Люся, — тихо напоминает он.
Я молчу.
И странное дело… страха почти нет. Есть только жар. Огромный, всепоглощающий жар, который разливается от его пальцев по всему телу. Моя шея под его ладонями становится чужой, чувствительной до невозможности. Каждая клетка там оживает, пульсирует, требует продолжения.
Это безумие.
Его пальцы грубые, с мозолями на подушечках. Они сдавливают кровоток, и сознание начинает плыть. Комната вокруг теряет резкость, а затем он резко ослабляет хватку.
Воздух врывается в лёгкие с судорожным, почти истеричным всхлипом.
Вместе с воздухом меня изнутри согревает волна слабости. Кислород насыщает кровь, она разгоняется по венам, и на секунду я будто пьянею под ладонями Таранова. Голова кружится и тело тяжелеет.
Я не шевелюсь.
Не могу пошевелиться.
— Ни одна из моих потаскух от меня не может мне отказать, — наклоняется он к моему уху. Выдыхает горячо и с горьковатым ароматом кофе. — Но, справедливости ради, они все со мной кончают.
Мои ресницы вздрагивают. Я машинально сглатываю.
Слабость от моего глубокого вдоха ушла в ноги. И я их перестала чувствовать. Будто я парю в воздухе, будто моё тело — это только шея и плечи, на которых лежат его ладони.
— Вот ты, Люсь, — его голос становится ниже, хриплее, — когда в последний раз кончала?
Я молчу.