— Я тебе честно и точно говорю, — Андрей оглядывается, — бандитов только так и можно приручить.

Андрей смахивает со лба волосы.

— Вот как? — Антон вскидывает бровь. — Ты, что, с кем-то всё-таки устроила шуры-муры? Люд, ты серьёзно? Или Андрюшка опять просто по-детски фантазирует, — хмыкает.

Стою к мужу спиной и крепко сжимаю полотенце в пальцах.

— Напридумывал, ты, Андрюшка, да, про бандита? — Антон смеётся. — Точно так же, как и про монстра под кроватью?

— Нет, не напридумывал, — я медленно разворачиваюсь к бывшему мужу, — я… в благодарность за то, что взял на работу, Льва Константиновича пригласила на ужин. Конечно, на семейный, — лучезарно улыбаюсь, — как-то так вырвалось… А он согласился. Представляешь.

Безбожно вру.

— Потому что нравишься! — Андрей округляет глаза.

Я играю для удивленного мужа смущение:

— Наверное, и вас с Полиной надо позвать… — вздыхаю, — вы же тоже семья. Вон как волнуетесь за меня. Посмотрите на моего нового шефа и успокоитесь.

Господи, теперь мне надо уговорить Дядю Бандита на семейный ужин.

Люся, ты дура.

16. Подразните моего мужа!

— Доброе утро, — произношу я с натянутой улыбкой, переступая порог кабинета.

В руках у меня поднос, а на подносе — чашка с горячим кофе.

Делаю несколько шагов и замираю на полпути к столу.

Потому что стол… он весь в деньгах.

Небрежные длинные ряды от одного края стола до другого — от тысячных купюр до пятитысячных.

Рядом с Тарановым, чуть по диагонали от края стола, стоит счётная машинка. Белый пластиковый корпус, чёрные кнопки, цифры на маленьком дисплее бешено мелькают, когда он вкладывает в неё толстые пачки денег.

Машинка монотонно жужжит. Купюры втягиваются в неё одна за другой, машинка их пересчитывает, складывает, а Таран забирает уже готовую стопку.

Он перевязывает деньги тоненькой резинкой ловко, одним движением, будто делает это каждый день по многу раз, и кидает в раскрытую спортивную сумку, что лежит у его ног.

Часть денег он персчитывает лично.

Пальцы Таранова, крупные, с короткими аккуратными ногтями, легко и почти невесомо касаются уголка купюр. Он быстро листает их, и я слышу характерный шелест: *ш-ш-ш-ш*.

Взгляд у Таранова в этот момент сосредоточенно хищный. Брови чуть сведены к переносице, губы сжаты.

Рукава рубашки закатаны до локтей. Предплечья оголены: мощные, покрытые густыми чёрными волосами с редкой сединой. Мышцы напряжены, вены вздуваются под загорелой кожей, пульсируют в такт его движениям.

Господи, вот это руки… И эти руки душили меня…

Он не смотрит на меня.

— Доброе утро, — повторяю громче.

Никакой реакции.

Таран берёт новую пачку тысячных, вкладывает в машинку, та начинает своё монотонное жужжание. Он смотрит на дисплей, подхватывает пачку и перевязывает деньги резинкой.

— Я кофе принесла, — говорю неуверенно.

Тишина. Только жужжание машинки и шелест купюр.

Несмело подхожу к столу. Нахожу свободное от денег пятно и осторожно ставлю чашку с кофе.

Таран по-прежнему не смотрит.

Я вновь бросаю взгляд на его руки. Они собирают с третьего ряда пачку пятитысячных, быстро считает их веером, отправляет в машинку.

Нерешительно кусаю губу.

Я ведь должна пригласить его на ужин, но боюсь до чёртиков.

— Да говори уже, — вдруг произносит Таранов, не поднимая глаз.

Он затягивает новую пачку пятитысячных в резинку. Туго, так что купюры начинают слегка перегибаться по краям.

— Говори, чего хотела.

Наконец он поднимает на меня взгляд своих чёрных глаз. Прищуривается.

— А как вы узнали, что я хочу у вас что-то спросить? — прижимаю поднос к груди.

— По твоим глазам всё понял.

— Но вы даже на меня не смотрели, — справедливо замечаю я.

Уголки губ Тарана кривятся в ленивой ухмылке, а глаза остаются серьёзными.

— А мне не надо смотреть на женщину, чтобы её видеть. — Он не моргает. — Выкладывай.

Делаю глубокий вдох.

— Вы же меня до слёз довели.

— Ну, допустим, довёл, — кивает Таранов. Берёт очередную пачку, взвешивает на ладони, будто прикидывая вес.

— И плакала я из-за вас не один раз, если честно, — напоминаю с вызовом. — Чуть в депрессию не впала.

Таран замирает. Поднимает на меня взгляд и медленно кидает пачку денег в раскрытую спортивную сумку. Купюры глухо шлёпаются на дно.

Он упирается локтями о край стола, сдвигая в сторону несколько рядов банкнот, и подпирает подбородок кулаками. Чёрные глаза смотрят в упор.

— Да, не люблю я бабьи слёзы.

— Я готова вас простить, — говорю медленно,, — если вы согласитесь прийти на домашний семейный ужин.

Напряжённо улыбаюсь. Мышцы лицо будто судорогой свело.

Таран медленно моргает.

— Я пока не совсем улавливаю смысл твоего предложения, — отвечает он.

— Вы хотели вернуть мне моего мужа? — выпаливаю. — Вот возвращать его не надо.

Таранов вскидывает бровь.