А следом сдвинулся канал. Тот самый, что шёл от меня к плану Жизни: после аватара он превратился из ручья в реку, а теперь эта река нашла море. Витальность хлынула по нему без всякого моего участия, ровно и тяжело, и я впервые почувствовал этот канал не как дар, который дали и могут отобрать, а как собственную артерию.

И вот тут всё наконец сошлось.

Признаться, я никогда не задумывался о том, что у меня три разных дара.

Мутация — та, с которой родился Хоулетт: регенерация, когти, чувства, ярость, звериное тело. Божественность Великого Духа — ядро, Концепции, Изнанка, Дорога. И Ци, которую Цан-Лун только начал в меня вбивать, вся эта золотая плёнка на когтях.

Три энергии в одном мне, и до сегодняшнего дня каждая жила сама по себе.

А теперь мутация и божественность начали сливаться. Не смешались, а сплавились: канал жизни подсоединился к ядру, регенерация перестала быть отдельным свойством тела и стала свойством силы, а сила — свойством тела. И между ними пролегла Ци. Она ничего не добавляла, она скрепляла, и я чувствовал, как она стягивает швы там, где раньше две природы держались друг за друга на честном слове, и как швы перестают быть швами.

*****

Я очнулся, и первыми вернулись запахи: гарь чадящих факелов, кровь и что-то новое, чего здесь раньше не было, — чистый запах раскалённого металла, как в кузнице, где только что погасили горн.

Я открыл глаза, и потолок оказался в ладони от моей морды.

Оказалось, что я стою на четвереньках, и это было единственное положение, в котором я вообще помещался в этом гроте. Спина упиралась в свод, плечи заклинило между двумя каменными выступами, а факелы, которые при входе горели на уровне моей груди, теперь чадили где-то у колен, и весь грот, показавшийся мне просторным, стал похож на собачью будку, в которую по ошибке заперли меня.

Я попробовал разогнуться. Свод скрежетнул, посыпалась крошка, и я замер.

Прикинуть было несложно: от пола до свода здесь около пяти метров, и мне в нём не хватало места даже на четвереньках, а значит, за пять я перевалил. Сколько именно — шесть, семь, — понять я не мог, но и того, что понимал, хватало.

И мне это категорически не понравилось.

Не потому, что я вдруг застеснялся собственных габаритов, а потому, что я представил себя такого со стороны. Дверь особняка — два двадцать. Дверь моего кабинета — два ровно. Коридоры катакомб, в которых я только что дрался, палуба «Валькирии», любой дом, любая улица, любая лестница на этой планете были построены под существ втрое меньше. Три метра — это уже туша. Шесть — это уже не туша, а стихийное бедствие, которому по определению нечего делать рядом с людьми.

А я собирался быть рядом с людьми. У меня, в конце концов, там ребёнок.

И ещё одно, о чём я подумал вскользь и тут же отогнал: с каждым метром во мне оставалось всё меньше от человека.

Ладно. Меньше так меньше.

Я закрыл глаза и потянулся к ядру.

Оно было переполнено. Тяжёлое, сытое, довольное, и энергии в нём плескалось море. Уже легче. Я попробовал её сжать — и меня тут же повело, свод над спиной хрустнул, и с него сорвался кусок камня размером с голову.

«Не кузнец, — вспомнил я голос Мера. — Гончар. Не дави. Направляй».

Я перестал давить. Я просто позвал — так же, как тогда, на татами, когда впервые попросил каплю силы, а не вырвал её.

И энергия отозвалась.

Не вся сразу, а слоями: сначала внешняя, та, что стекала с шерсти и светилась, втянулась под кожу, и свечение погасло. Потом та, что распирала мышцы, ушла глубже, и кости с треском начали укорачиваться, позвонок за позвонком, сустав за суставом.

Плечи освободились из каменных тисков, спина отлипла от свода, и потолок отодвинулся вверх — пять метров, четыре с половиной, четыре.

Три с половиной. Три.

На трёх энергия отказалась сжиматься дальше. Я попробовал ещё: позвал мягче, потом настойчивее, потом просто надавил — и природа упёрлась. Она не взбунтовалась, как раньше, просто наступил предел того, насколько я мог себя стянуть.

Я постоял, прислушиваясь к этому упрямству, и решил, что воевать со своей силой бессмысленно. Три метра — привычно.

А внутри было хорошо. Я не сразу нашёл подходящее слово: радость. Сытая радость хищника, который завалил зверя крупнее себя и теперь лежит рядом с тушей, отдыхая.

Оно урчало. Я урчал вместе с ним, и мне не было стыдно.

Я разжал кулак и посмотрел на то, что в нём лежало.

Клинок никуда не делся. Всё это время он оставался в моей лапе — узкая чёрная катана, которая в шестиметровой ручище выглядела бы зубочисткой, а в трёхметровой сошла бы за хороший нож.

Сталь была цела, чёрная, поглощающая свет, как раньше, но фиолетового свечения в доле больше не было. Я посмотрел на неё духовным зрением и удивился, потому что ожидал увидеть мёртвую железку.

А она была жива.

Сила в ней осталась, меч по-прежнему был страшным оружием, только теперь эта сила была чистой. Она не давила и ничего не обещала, не текла ко мне в руку, не предлагала себя. Она просто была, и я понял, что для того, чтобы ею воспользоваться, мне придётся давать мечу свою энергию, а не брать его.