Рем нервно мерила шагами татами. Мер стоял у стены, скрестив руки на широкой груди, и в полушаге от него, кутаясь в шаль, сидела на подушках Анастасия — бледная, с тенями под глазами, но с упрямо поджатыми губами. Ванесса, закутанная в плащ, устроилась в самом тёмном углу и смотрела в одну точку. Кайл Брофловски, серый от бессонницы, но собранный, стоял у дверей.

При виде Цан-Луна все мгновенно подобрались. Рем замерла на середине шага и опустила глаза, Мер почтительно склонил голову, а Ванесса инстинктивно отступила ещё глубже в тень, почувствовав ту спокойную, давящую мощь, которая исходила от Мастера даже здесь, в бедном на Ци мире.

Первой, конечно, опомнилась Рем.

— Живой, — констатировала она, оглядев меня с ног до головы, и её ноздри дрогнули. — И переодетый. Что с Голосом?

— Голоса больше нет, — ответил я. — И культа нет. И Клинка тоже. Вопрос закрыт.

— Закрыт, — повторила Рем, и я видел, как она перевела взгляд с моего лица на костяшки пальцев и обратно, но спрашивать при всех не стала. Вместо этого она мотнула головой в сторону Цан-Луна, которого, кажется, старательно пыталась не замечать. — А… он здесь что делает?

— Кайл, — вместо ответа сказал я, и управляющий вздрогнул. — «Валькирия» отменяется. Погрузку сворачивай, команду отпускай, состав из Ванкувера отзывай. Мастер перебросит нас на материк сам.

Кайл беззвучно открыл рот, посмотрел на Цан-Луна, потом на меня, коротко кивнул и полез в свою папку — судя по лицу, чтобы не думать о том, как именно это будет происходить.

— Ну вот и славно, — с чувством сказала Рем. — Тридцать пять дней качки отменяются. Правда, теперь нас повезёт мой муж. — Она покосилась на Цан-Луна и всё-таки не выдержала: — Что он с тебя взял, Джеймс? Только не говори, что ничего. Он никогда ничего не делает даром, уж я-то знаю.

— Турнир, — сказал я.

Рем на секунду замолчала, а потом коротко, невесело рассмеялась.

— Турнир. Ну конечно. — Она покачала головой. — Ладно, племянничек. Зато, если нас там всех перебьют, мне будет что рассказать на своих поминках.

Цан-Лун на это даже бровью не повёл. Он неторопливо обвёл зал взглядом, задержался на сыне и на девушке, сидевшей в полушаге от него, и в его глазах появилось то самое выражение, которое я уже видел, когда он пристраивал Мера ко мне в наставники.

— Сын, — мягко произнёс он. — Кто эта прекрасная юная леди? Мне, должно быть, кажется, но ты её оберегаешь.

Мер не пошевелился, но по его шее вверх поползла краска.

— Она вчера выложилась досуха, отец. Ей нужен присмотр.

— Разумеется, — согласился Цан-Лун, и уголки его губ дрогнули. — Присмотр.

Он перевёл взгляд на Анастасию, и та вспыхнула.

— Сильная, — он едва заметно кивнул, словно принял какое-то решение. — Невестка мне по душе.

— Отец!

— Я ничего не сказал, — невозмутимо ответил Мастер, и Рем в углу тихо, злорадно фыркнула.

Анастасия, красная как варёный рак, смотрела в пол, а Мер, кажется, впервые за всё наше знакомство не нашёлся что ответить. Я решил их спасти.

— Хватит, — сказал я. — Настя, ты остаёшься, и это не обсуждается. Кайл, остров на тебе, люди Мастера помогут, инструкции получишь от него. Рем, Мер, Ванесса — вы идёте с Учителем. Я иду первым.

— Я так и понял, — кивнул Цан-Лун. — Только учти, Джеймс: мы будем чуть позже. Моя дорога устроена иначе, чем твоя. Я иду через подпространство, а прямых коридоров к твоему Монреалю у меня нет, так что придётся сделать несколько остановок и даже заглянуть на территорию Семи Небесных Столиц. Но мы будем скоро. Постарайся не начинать без нас.

— Не обещаю, — сказал я.

Я потянулся к изнанке. Нить была на месте, тугая и ровная, и на другом её конце стоял каменный дом.

Пространство расступилось, и я шагнул.

*****

Интерлюдия. Клара

Цепь звякала при каждом вдохе.

Клара лежала на спине, на узкой кровати, застеленной чистым бельём, и смотрела в потолок, где плясали отсветы единственной свечи. Комната была каменной, без окон, с тяжёлой дверью, у которой с внутренней стороны не было ручки. Запястья держали широкие кованые браслеты, и от них к стене уходили две цепи. Она уже много раз пробовала их на прочность, но всё без толку, а с каждой попыткой сил становилось всё меньше.

Самым страшным были не цепи, а слабость.

Клара привыкла быть сильной. Привыкла, что раны затягиваются мгновенно, что руки могут сломать человеку хребет, что ночью она видит не хуже, чем днём. С тех пор как Джеймс подобрал её, полудохлую и полубезумную, она ни разу не чувствовала себя добычей. А сейчас лежала на чужой кровати, в цепях, и понимала, что вся её звериная сила куда-то испарилась и не спешит возвращаться. Может, из-за ран, может, из-за того переноса, после которого её выворачивало наизнанку, а может, из-за самих цепей — она не знала, и незнание бесило сильнее всего.

Она снова прикрыла глаза, и память услужливо, в который раз, подсунула ей ту ночь.

Сначала было тихо. Потом воздух во дворе лопнул. Клара не смогла бы описать это иначе: он просто лопнул, и на плитах перед крыльцом возник он. Красный, будто с него сняли кожу и забыли об этом, с хвостом, с жёлтыми глазами, в которых не было ничего, кроме скуки.