На миг я увидел это со стороны: как моё тело в этом мире становится прозрачным, как сквозь него уже проступает чужой силуэт, как золото под ногами тускнеет и наливается фиолетовым.

— Вот так, — сказал он с искренним удовольствием. — Не сопротивляйся, зверь. Никто не сопротивляется. Просто отпусти, и через минуту тебе станет очень легко.

Он был силён. Не так, как аватар. Аватар был чужд мне, он был стеной, в которую я бился и которую не мог продавить. Этот вошёл внутрь и работал изнутри, вытягивая из меня то, чем я вообще был. Против такого не помогала ни регенерация, ни броня, ни резерв: он не бил по телу, он уничтожал личность.

И я понял, что скоро меня не станет.

«Приехали, Джеймс», — подумал я почти спокойно и перестал быть зрителем.

Вместо того чтобы упираться и тащить своё обратно, я расслабился и позволил ему тянуть, — и в тот момент, когда крючья пошли глубже, обрадовавшись, я раскрыл себя навстречу. Там, где в меня входила фиолетовая муть, я стал воронкой.

Демон не сразу понял, что произошло.

Из него ко мне текла его сила, а теперь по тому же пути, навстречу, из меня хлынуло моё. Золотые и багровые нити, которые я раньше сдерживал, вышли сотнями, обвили костяные наросты, всосались под мрак шкуры и потянули.

Он дёрнулся.

— Что…

Мы вцепились друг в друга, и если бы кто-то мог смотреть на это со стороны, он увидел бы две воронки. Золото лилось в фиолет, фиолет лился в золото, а пространство между нами дрожало и шло трещинами.

Мы перестали быть отдельными. Границы поплыли: я уже не мог сказать, где кончаюсь я и начинается он, потому что мы оба текли друг в друга, и в этом потоке мелькали куски чужого.

Тысячи рук на одной рукояти. Женщина в горящем доме, поднимающая меч на собственных детей, и восторг, с которым он смотрел на это её глазами. Мальчишка лет пятнадцати, которому дали клинок в руки, и его последняя мысль: «мама».

А потом кузница. Раскалённая полоса на наковальне, и над ней — старик с обожжёнными руками, который бьёт молотом и плачет, и с каждым ударом вкладывает в металл ненависть ко всему, что дышит.

Мурамаса. Я почувствовал его. И вот тогда я засмеялся.

Сначала тихо, потом в голос, и смех Зверя пошёл по золоту волной, а демон запнулся, потому что за сотни лет никто не смеялся у него в пасти.

— Чему ты, — прошипел он. — Чему ты, тварь, смеёшься?

— Тому, что ты — это я, — сказал я.

Вот в чём была шутка. Не в том смысле, что мы похожи. В том, что мы были одним и тем же: хищник, который подавляет волю врагов, становиться сильнее поглощая их. Разница между нами была ровно одна: его заперли в железо, а я на свободе.

Я перестал сдерживаться и начал поглощать.

Поток развернулся не сразу — сначала он застыл между нами, а потом медленно, тяжело пошёл в мою сторону. Крючья ослабли. Мои нити прошли за шкуру, за мрак, туда, где сидело его ядро — спрессованный ком чужого безумия и чужих смертей, — и вцепились в него.

Медведь рванулся назад. Когти заскрежетали, вырываясь из моей груди.

— Стой, — сказал он.

Голос стал другим: не громкий, не сдвоенный, а тонкий и очень старый.

— Стой, зверь. Мы можем договориться. Треть. Я согласен на треть.

Я потянул сильнее. Фиолетовая дымка начала редеть, как туман на рассвете, и сквозь неё проступало то, что было под ней: не медведь, а что-то тощее, скрученное, спрессованное веками в куске металла и отвыкшее от собственной формы.

— Десятину! — взвыл он. — Десятую часть! Я буду молчать! Я буду просто мечом, слышишь, просто мечом, ты меня даже не заметишь!

— Ты и будешь просто мечом, — сказал я. — Только тебя в нем не будет.

Он рванулся ещё раз, всей тушей, всеми оставшимися крючьями, — и на секунду мне показалось, что вырвется.

Но я не отпустил. Я уже говорил одному богу на этом острове, что он обед, и не собирался делать исключений для его младшего родственника.

— Не надо, — с отчаянием прошептало существо.

А потом всё закончилось.

Когти осыпались. Шкура из мрака стекла с тощего остова. Провалы глаз погасли.

Последним ушёл хор. Он не кричал — просто замолчал, голос за голосом, и в золоте стало очень тихо.

*****

А потом внутри меня начало происходить то, ради чего, как я теперь понимал, стоило пройти по этим коридорам.

Ядро. Я называл его так с лёгкой руки Цан-Луна, но только сейчас понял, насколько точное это слово: то, что сидело у меня в солнечном сплетении, было уже не прорванной плотиной, а чем-то плотным и тяжёлым. Оно втягивало в себя всё, что я только что съел, и не просто складывало, а переплавляло, и с каждым слоем я чувствовал, как во мне становится больше — не силы даже, а плотности.