— А я уж думал, ты так и будешь ходить кругами. Сорок лет жрец таскал меня по трущобам и подсовывал разную шваль, а достойный сосуд взял и пришёл сам. Даже трогательно.

— А должно было быть иначе? — сказал я. — Я должен был приползти и умолять?

— Мелочи, — он повёл плечом. — Ты пришёл, а как именно — детали для летописцев. Хотя, признаю, я рассчитывал на большее отчаяние и меньшее количество… — он повёл лапой вокруг, будто грот со всеми его коридорами был здесь, — трупов. Ты выпил моего главного слугу, зверь. Сорок лет службы. Хотя я даже имени его не помню. Впрочем, он и сам его не помнил, так что мы квиты.

Хор захихикал.

— К делу, — сказал я.

— К делу так к делу, — медведь опустился на четыре лапы, и стало заметно, что задние у него всё-таки короче передних. — Ты ведь делец, Хоулетт. Заводы, банки, железные дороги, я видел это. Давай как дельцы. Зачем нам драться? Мы с тобой одной породы. Слабых я выпиваю до дна, не из злобы, а из жалости — они всё равно долго не живут, а так хоть польза есть. Но ты не слабый. Ты лучшее, что попадало мне в руки за века существования.

Он дал хору отсмеяться и продолжил:

— Предлагаю пакт. Ты убиваешь мной. Всё, что ты убьёшь, делим поровну: половина тебе, половина мне. Ты растёшь, я расту, и никаких «отдай мне тело», никаких голосов по ночам, я буду ненавязчив. Ты становишься сильнее с каждым врагом, а врагов у тебя, как я погляжу, хватает. Идеальный симбиоз. Такого честного договора тебе никто не предложит.

Он поднял безглазую морду, и хор под ним замолчал, как по команде.

— И твоя женщина, — добавил он почти ласково. — Похищена где-то там, за океаном. Каждый час, что ты стоишь здесь, — это её потерянное время. Со мной ты сможешь её спасти. Без меня — нет. Соглашайся.

Я смотрел на него и слушал — не его, а себя.

То, что жило во мне все эти годы, — ярость, зверь, с которым мы давно перестали делить это тело и просто стали друг другом, — молчало. Оно смотрело на демона как на кусок мяса.

Потому что твари веры не было. Я не верил никому, тем более тем, кто слишком складно говорит о моей пользе. Он мог предлагать половину, треть, любую долю, и всё это было чистой правдой ровно до того дня, когда ему представился бы шанс взять целиком. Сотни лет он сидел в куске железа и смотрел на мир чужими глазами, и каждый раз эти глаза закрывались навсегда, и он снова оставался один, запертый в стали, и ждал следующего дурака.

Ему совершенно не нужен был партнёр. Ему нужна была шкура, которую он наденет и которую не придётся менять. Моя. Он и сам это сказал, только не мне, а жрецу, поглощённому мной.

И ещё я слышал, как он давит через Клару. Тот, кто первым тянется к твоему больному месту, всегда торгует, а не помогает.

— Делиться, — сказал я, и сам услышал, как в голосе появился смешок. — С тобой.

— Со мной.

— Знаешь, кто ещё называет это симбиозом? — я шагнул к нему, и золото под ногами загустело. — Паразиты. Сидят внутри, жрут с тобой из одной миски и страшно обижаются, когда их гонят. Зачем мне половина, если я могу забрать всё? Ты паразит, Акуро. Ты сотни лет живёшь за чужой счёт и решил, что ты бог.

Он выпрямился, фиолетовая дымка вокруг него сгустилась до черноты, а из провалов глаз хлынул свет.

— Тогда я возьму всё сам, — прошипел он, и хор взвыл так, что золото вокруг пошло рябью. — Я поглощу тебя. Я выйду отсюда в твоей шкуре, и первой, кого я найду, будет твоя сука с твоим щенком в брюхе. Я вырежу его у неё на глазах и…

— Попробуй, — сказал я.

Он просто оказался рядом.

Здесь, внутри, не было ни расстояний, ни инерции, и медведь этим воспользовался: только что стоял в двадцати шагах — и вот уже нависает надо мной, а четыре костяных нароста втыкаются мне в грудь.

Я не стал уворачиваться. Зачем? Это был мой внутренний мир, а он здесь только гость.

В разрезы хлынула фиолетовая муть. Она не растекалась, она вгрызалась. Так это у него работало. Не удар и не яд, а тысячи мелких, вцепившихся в самую суть крючков, каждый из которых был чьей-то съеденной волей, — и все они, вцепившись, потянули на себя разом.

Мой мир пошёл трещинами.

Золото, которое я до этого считал незыблемым, накренилось, как палуба в шторм; багровые прожилки рвались одна за другой, и из разрывов утекал свет. Медведь рос. Он становился сильнее с каждым моим ударом сердца, раздувался, заслоняя всё вокруг, и фиолетовая муть из его шкуры расползалась по золоту метр за метром, захватывая пространство. Там, где она проходила, тепло исчезало и оставался только холод.

Меня начало вымывать.

Это было хуже, чем больно, потому что боль я умел терпеть, а тут терпеть было нечего: из меня крали то, что я считал собой. Лицо Элизабет в гостиной. Смех Элис, запах хвои на крыльце особняка, костёр Мудрого Выдры и его голос из-за огня. Стаю, бегущую под луной, ладонь Клары на моём лице, — всё это поплыло, отделяясь, уходя по крючьям к нему, и на том конце медведь урчал, наливаясь, а хор пел.